Нексус - Дмитрий Романофф
— Чтобы не свихнуться от жадности?
— Чтобы проверить, кто хозяин жизни, он или его кошелёк! — Стрелки часов показывали двенадцать. — Самодисциплина не сама цель. Это мост между «хочу» и «надо». — Он кивнул на муравья, тащившего крошку хлеба по трещине в плитке. — Видишь? Он несёт груз тяжелее себя и не потому что должен, а потому что выбрал.
Пол вздохнул, разглядывая свой телефон. На экране замерцало уведомление о новой игре.
— Но выбирать «надо» это скучно!
Дед поднялся, срывая яблоко с нижней ветки. Плод хрустнул и брызнул соком.
— Начни с малого и завтра вместо трёх часов в играх проведи два. Один потрать на то, что тебя страшит. Например… — уголки его глаз сморщились в усмешке, — пригласи ту рыжую из параллели на матч…
Мальчик покраснел, будто закат пролился ему на щёки алым пламенем.
— Откуда ты…
— Самоконтроль — это видеть корень, а не сорняки, — бросил дед, направляясь к дому. Его силуэт растворился в сумерках ночи, а шаги заглушились в шелесте листьев.
Пол остался сидеть под яблоней, сжимая в руке нож. Экран телефона погас, отразив в себе первую звезду на небе. Где-то вдалеке прокричала сова, как будто напоминая о чём-то важном, что стоило бы запомнить на всю жизнь…
Глава 4. Путь воина по наставлению отца банкира
Кабинет отца напоминал бункер. Звукоизолированные стены поглощали даже шёпот, а портреты предков в позолоченных рамах следили строгими взглядами. На стеклянном столе лежал макет небоскрёба в виде иглы из хрусталя и стали, пронзающей облака. Отец, в костюме, сшитом под заказ в лондонском ателье, поправил галстук.
— Ты знаешь, почему наши прадеды строили банки из гранита? — его палец постучал по стеклянной столешнице, словно отбивая такт вековой традиции. — Не из-за красоты, а из-за того, что гранит нельзя взломать.
Пол, вертевший в руках телефон, уронил его на стол. Экран треснул, как и его подростковое равновесие.
— Завтра ты едешь в Шаолинь! На всё лето.
— В Шаолинь?! — мальчик вскинул голову, будто получил пощёчину. — На кой он мне сдался?
Отец никогда не просил. Его приказы висели в воздухе, как лезвия гильотины, но сегодня в голосе, обычно холодном как слитки в хранилище, дрогнула нота, которую Пол не слышал прежде.
— Ты силён в числах, но слаб духом, — он разглядывал сына, словно оценивая сомнительный актив. — Линь Шэн Лун научит тебя побеждать!
— Побеждать? — Пол фыркнул, откинувшись на кожаное кресло. — Я, потомственный финансист, должен учиться у какого-то там монаха?
Отец провёл рукой по кейсу из крокодиловой кожи. Защёлка щёлкнула, обнажив клинок. Лезвие блеснуло под светом люстры, выхватив из полумрака гравировку: «Побеждай, не обнажая меча» на старояпонском.
— Мой друг Лю Вэй рекомендовал тебя мастеру. — Палец скользнул по надписи. — Линь Шэн Лун постиг не только технику меча, но и стратегию Миямото Мусаси.
— Мусаси? Это тот, что писал «путь воина»? — Пол закатил глаза, щёлкая треснувшим экраном. — Пап, это же сборник метафор! Драться палкой против катаны? Просто смешно.
Кейс захлопнулся с грохотом, заставив вздрогнуть портрет прадеда-банкира.
— Мусаси выиграл шестьдесят поединков, потому что видел мир как шахматную доску! — Голос отца врезался в тишину, как клинок в плоть. — Ты научишься видеть слабости раньше, чем их используют против тебя. Понял? Настоящая битва идёт за контроль над собой.
Пол втянул голову в плечи, вдруг ощутив себя тем самым гранитом — непробиваемым снаружи, но треснутым внутри.
— Собирайся. — Отец повернулся к окну, за которым плыли огни мегаполиса. — Мастер не терпит опозданий.
В отражении стекла Пол увидел, как его лицо исказилось и маска благополучия дала трещину. Родной город гудел как живой организм, а он ехал туда, где учат слышать тишину между ударами клинка.
Глава 5. Мастер Шаолинь учит мальчика боевому искусству
Линь Шэн Лун появился из тумана, как воплощение самой природы. Неотвратимым, несущим в себе ярость урагана и мудрость древних камней, он был тихим монахом из Шаолиня, чьё имя переводилось как «Побеждающий Дракон Леса». Он не носил мечей и не звенел доспехами. Его оружием была пустота, что рождает форму, и тишина, что громче любого клинка.
Его тело, гибкое как бамбук в шторм, было покрыто татуировками в виде вихрей. Это были символы стихий, подчинённых через медитацию. Глаза цвета обсидиана светились странным огнём. В них читались свитки «Книги Пяти Колец» Миямото Мусаси, хотя сам он никогда не держал её в руках. Линь Шэн Лун не отращивал бороду. Его гладкое и молодое лицо хранило следы невидимых битв в виде морщинок у губ, будто оставленных ветром после тысяч схваток.
Он сражался так, будто танцевал с невидимым противником. «Танец Сухого Листа». Уклоняясь от атак, он заставлял врагов падать, запутавшись в собственном импульсе. «Прилив Ци». Ладонь, приложенная к груди противника, вызывала волну внутренней дрожи, выбивая дыхание, но не оставляя ран. «Глаз Тайфуна». В центре хаоса он оставался недвижим, обращая ярость врагов против них же.
Как Мусаси побеждал деревянной палкой, так Линь Шэн Лун побеждал намерением. Говорят, однажды он остановил войну двух кланов, встав меж сотен воинов. Никто не видел, как он двигался, лишь слышали звон разбитых клинков, падавших на землю добровольно, будто стыдясь своей грубости. Когда его спросили, как ему это удалось, он ответил:
— Я напомнил их мечам, что они когда-то были мирным железом в земле.
Линь Шэн Лун не учил драться. Он учил слушать:
— Удар рождается не в кулаке, а в трепете листа перед падением. Сопротивление — это иллюзия. Позволь миру пройти сквозь тебя, и ты станешь непобедим.
Род мастера шёл с древних китайских традиций и его имя отражало глубину мышления предков. «Лун» это дракон и символ силы, скрытой в спокойствии. «Шэн» же победа, что достигается без боя, а «Линь» в его имени было напоминанием, что даже тигр, царь джунглей, не может укусить ветер.
Монастырь, где жил монах, прятался в горах, будто стыдясь своей славы. Никаких туристов, никаких золотых статуй, лишь каменный двор, где Линь Шэн Лун, худой как тростинка, поливал цветы. Увидев Пола, он улыбнулся, словно ждал старого друга:
— Здравствуй, дорогой! Ты пахнешь страхом и деньгами.
Первый урок начался с уборки. Пол, в дизайнерских кроссовках, скрёб пол метлой из бамбука.
— Грязь — это твои мысли, — говорил Линь. — Ты сражаешься
