Я выбираю развод - Аврора Сазонова

На секунду наша взаимная ненависть, обида, гордыня отступают в сторону. Остаются мы двое. Двое когда-то любимых друг друга людей, стоящих посреди детской площадки с нашими же генами на руках, и между нами слово, которого никто не хочет признавать: болезнь.

Вдыхает глубже, выпрямляется, взгляд снова обретает жёсткость.

— Хорошо, — говорит тихо. — Допустим. Допустим, я поверю. Но это не отменяет факта: ты ушла. Без разговора. Без попытки… — он запинается на этом слове, будто оно царапает горло изнутри, — без попытки объяснить. Бросила меня один на один с ребёнком, работой, домом.

В голосе сквозит не только злость, но и утомление. Год слышу только про его усталость, но впервые за долгое время замечаю её по-настоящему: осанка чуть согнулась, в форме плеч появилось что-то чужое — тяжесть.

Внутри что-то ёкает. Непривычное, не чёрное. Сложно назвать это сочувствием, скорее узнавание: он тоже не тянет. Не справляется. Тяжело признать это вслух, но глаза выдают.

— А как думаешь, — спрашиваю глухо, — что я делала все эти месяцы? Лежала на диване и красила ногти, пока ты геройски пахал? Я тонула, Саш. Тонула в подгузниках, детских криках и собственной пустоте. Ты видел только, что я не хочу секса. А то, что я не хочу жить, не заметил.

Слова срываются сами, без фильтра, и уже поздно их останавливать. Плечи трясутся, вдоль позвоночника пробегает дрожь, словно меня поставили под ледяной душ. Пальцы впиваются в спину Тимура, он поскуливает, и я тут же ослабляю хватку, глажу по спинке.

Саша сглатывает. Плотный кадык дергается. Он делает крошечный шаг ко мне, будто хочет… обнять? Нет. Останавливается на полуслове движения, кулаки сжимаются сильнее.

— Ты могла сказать, — голос ломается, ровность улетучивается, остается грубый, ободранный край. — Не играя в призрака. Не исчезая так, что я… — он обрывает фразу, сминая её во рту. — Чёрт.

Могла. Да. Но чтобы сказать, нужно было осознать. А я слишком долго жила на автомате, чтобы различать собственные чувства. Только телу хватило смелости лечь и не вставать. Голова продолжала твердить: надо, должна, обязана.

Ветер пробегает по аллее, поднимает мелкие листья, шуршит в кронах. На площадке кто-то падает, истерически ревёт, мать бросается, подхватывает, шикает. Фоном детство, фоновой радостью, к которому не имею доступа.

— Я сейчас не за тем здесь, — выдыхаю наконец, чувствуя, как внутри медленно проступает холодная ясность. — Не чтобы оправдываться. И не чтобы обвинять. Я пришла увидеть сына. И… — глотаю комок, — и поговорить. Спокойно. Если вообще так ещё возможно между нами.

Саша улыбается криво. Улыбка безрадостная, с горечью.

— Спокойно, — повторяет, взгляд скользит к моим дрожащим рукам, к мокрым щекам, к ухватившемуся за меня ребёнку. — Это вряд ли. Но попытаться, наверное, можем.

Кивает в сторону лавочки чуть в стороне от площадки. Деревянная, со слезшей краской, под ней кучка окурков. Запах табака поднимается от земли, и меня едва не выворачивает — и от запаха, и от того, что рядом с детской площадкой вообще курят.

— Садиться не буду, — мотая головой, чувствую, как внутри всё сжимается от отвращения, жест выходит резким. — Здесь воняет.

— Ладно, — он даже не пытается спорить. — Пойдем вокруг пройдёмся.

Сжимает ремешок детского рюкзачка у себя на плече, делает несколько шагов по дорожке, не оглядываясь, но одновременно не отрываясь далеко. Ждёт. Предлагает. Не приказывает. Уже необычно.

Я иду рядом. Тимур переворачивается у меня на руках, тянется к отцу, пытается ухватить его пальто, видимо, по привычке. Привык к тому, что именно папа несёт. Внутри что-то болезненно колет, но я выдыхаю, аккуратно передаю сына Саше. Тело резко реагирует на потерю тепла: грудь словно оголяют на морозном ветру. Руки остаются пустыми, пальцы рефлекторно сжимаются в воздухе, потом находят карманы, прячутся там.

Смотрю, как Саша принимая Тимура, инстинктивно обнимает его так, будто делал это всю жизнь. Пальцы сами находят правильную точку поддержки, прижимают ребёнка к себе. Тимур утыкается в отцовское плечо, но периодически оборачивается на меня, будто проверяет, что не исчезла.

Иду рядом, на расстоянии полушага. Ветер бьёт в лицо, щиплет кожу, но в ушах всё равно стоит жар. Ноги тяжелые, будто туфли залиты свинцом.

— Где ты жила? — голос Саши сдержан, но в нем пробивается что-то похожее на… тревогу? — Катя сказала, что ты уехала. Не сказала куда.

Криво усмехаюсь.

— Не в отеле с Викой, можешь не переживать, — выплевываю колючку, даже видя, как его плечи напрягаются на этом имени. Маленькая месть, жалкая, но такая сладкая.

Он сжимает губы, взгляд темнеет.

— Вика здесь ни при чём, — бросает резко.

Глава 31

— Серьёзно? — поворачиваю голову, прищуриваюсь. — То есть разговоры о вилле в августе и солнышко это я себе придумала, да?

Он поджимает губы ещё сильнее, и на долю секунды я вижу не привычного хладнокровного Сашу, а мужчину, который зажат в угол и не знает, как из него выбираться, не потеряв лицо.

— Я уже сказал, — цедит, — Я это остановил.

Сердце делает странный кульбит. Остановил. Не не было, не ты всё неправильно поняла, а остановил. Небольшая, но важная разница. Внутри вспыхивает искра злости. Слишком поздно, черт возьми!. Но к этой искре примешивается нечто другое, вязкое, неприятное: облегчение.

— Жила в комнате, — говорю, не давая себе зациклиться на этой мысли. — С чужими людьми за стеной. Мне надо было… выйти из нашего дома. Из того кошмара. Иначе я бы… — глотаю воздух, горло сухое, будто проглоченный песок царапает изнутри, — Не дошла бы сейчас до этой площадки.

Саша на секунду закрывает глаза, будто слышать больнее, чем говорить. Пальцы на спине Тимура подрагивают.

— И ты даже… — он запинается, явно подбирая слово, — не подумала, что можешь попросить меня помочь? Помочь тебе, не только няню организовать?

И вот он, узел. Тот самый, в котором застряли мы оба. Обоюдная обида.

— А ты, — спрашиваю тихо, — хоть раз за год спросил меня, как я? Не в формате ты опять отказываешь, что за ерунда, а по-настоящему? Хоть раз сел рядом не с телефоном, а с живыми глазами?

Он молчит. Долго. Взгляд упирается в детскую шапку на голове Тимура, пальцы нервно чертят круги по ткани комбинезона.

Жду, и каждую секунду ожидания чувствую всем телом — будто стою под дождём из мелких иголок.

— Нет, — произносит наконец. Глухо. Честно. — Не спрашивал.

Простое признание, которое неожиданно делает воздух между нами чище. На вдохе уже не так больно.

Мы обходим площадку по кругу. Тимур замечает лужу, начинает тянуться, требуя