Молох - Оксана Николаевна Сергеева

Как сейчас… Топить в наслаждении, пить его большими горячими глотками и захлебываться вместе с ней. Медленно и размеренно двигаться. Скользить в ее горячую влажную глубину. Наполнять ее собой, слушая ее несдержанные, полные удовольствия стоны.

Он ее затрахал до смерти этой ночью. До маленькой сладкой смерти. До нескольких глубоких огненных смертей.

Глава 13

Глава 13

Утром Ева проснулась в постели одна. Кира рядом уже не было. Сначала ее окатило острое разочарование, но потом, когда сознание окончательно прояснилось и слетели остатки сна, до нее донесся шум воды из ванной. Не сбежал еще Молох. Хотя, может, сделает это аккурат после душа.

Ева не стала валяться в кровати и делать вид, что спит. Вскочив, она натянула на себя пижамные штаны и футболку и, захватив с тумбочки пустую бутылку и грязную посуду, ушла в кухню.

Понятно, что Скальскому пара стаканов виски, как слону дробина, но для ее организма, не привыкшего к крепкому алкоголю, да и вообще к алкоголю, это настоящее потрясение. Голова гудела и болела от выпитого. Да и всё тело болело, но другой, приятной болью, напоминающей о бурной ночи и полученном удовольствии.

Ева нашла в аптечке таблетку обезболивающего, сунула в рот и запила двумя стаканами воды. При случае надо спросить у Чистюли секрет беспохмельного пьянства. Если они с Молохом будут регулярно устраивать такие пирушки, он ей понадобится.

Не зная, останется ли Кир на завтрак, Ева приготовила еды на двоих. Не то чтобы сильно хотела есть, но что-то надо было делать, чем-то себя занять. Ее одолевало замешательство. Как вести себя теперь? Как расценивать всё, что между ними произошло?

Она разложила яичницу по тарелкам и резала хлеб, когда услышала за спиной его шаги. Находясь в легком напряжении, Ева не стала оборачиваться, боясь, что Кир заметит ее состояние.

– Доброе утро, – сказала она, не глядя на него.

Он обнял ее сзади, повернул к себе лицо и поцеловал в губы. Она замерла в его руках. Стояла смирно, будто пережидая приступ страсти.

– Полетали, да? – низко сказал он с такой интонацией, что Ева не поняла, был ли это упрек.

– Я с ножом, – объяснила она свою скованность в движениях.

– Я вижу.

– Чай, кофе? – спросила она.

– Кофе.

– С сахаром? Я кофе пью без сахара, а чай люблю сладкий.

– Я тоже.

Чувствовал ее смятение. Оно читалось по напряженным плечам, спине.

– Садись, я налью, – отложила нож.

Ева была смущена, но то были не стыд или сожаление о ночных откровениях. То был страх. Неопределенность выматывала, а Кир ничего не объяснял.

Он развернул ее к себе и стал целовать напористее, потом приподнял за талию и, продолжая целовать, унес в гостиную на диван. Там стащил с нее футболку и штаны. Хотел снова увидеть ее страстную, дрожащую и ошеломленную удовольствием…

Яичницу ели холодной. Кофе тоже остыл.

То, что Скальский провел с ней ночь, а потом остался завтракать, Еву обрадовало. Дало ощущение какой-то нормальности их отношений, человечности. Именно этого ей не хватало: общения, объятий, разговоров. Оно, конечно, исчезнет, это ложное ощущение. Испарится, как только за Киром захлопнется дверь, но в эту минуту оно необходимо ей как воздух. Чтобы не чувствовать себя шлюхой, которую он просто использует для удовлетворения своих сексуальных потребностей.

– Лук ты не ешь. А чеснок? – спросила она, заводя непринужденный, беспредметный разговор.

– В сыром виде нет.

Ева посмеялась:

– Как там Скиф сказал… Голубая кровь не позволяет.

– Изжога.

– Про папу я помню, что он физик-ядерщик. А мама?

Она не собиралась лезть к нему с личными вопросами, но у них это было единственное, о чем они могли поговорить. Больше она ничего о нем не знала, у них не было общих тем, интересов. Кроме постели, разумеется.

– Мама – доктор филологии, преподавала в университете английский язык, – ответил он, отмечая, что при общении с Евой у него неизбежно возникало чувство понимания.

О чем бы они ни говорили, это было приятно и легко. Не все люди вызывали у него такое ощущение. Потому, наверное, его не напрягало ее любопытство, и он спокойно отвечал на ее вопросы.

– Как твои интеллигентные родители пережили то, что тебя посадили?

– Отец тяжело.

– А мама?

Тут он помолчал и как-то весь переменился.

– Мама не пережила.

– Прости, – ошеломленно произнесла Ева, ругая себя за несдержанность. – Я не знала…

Скальский ничего не сказал, не оборвал ее вопросы, но ей подумалось, что разговор на этом закончится.

Однако Кир продолжил:

– Отец всю жизнь преподает. Я уже счет потерял, сколько кандидатов наук защитились под его руководством, сколько докторов. Он имеет более ста патентов на изобретения и научные открытия, является автором бесчисленного количества статей и нескольких учебников. Такие люди приходят в этот мир не для того, чтобы воспитывать детей, я давно это понял. Всегда понимал. Такие люди приходят, чтобы служить науке, раздвигать рамки существующей реальности, совершать научные открытия. Мой отец – гений. Он работает с такими материями, понимание которых обычному человеку не подвластно и недоступно. Но в обычной жизни папа бывает совершенно наивен и беспомощен, как ребенок. Как в моей ситуации, например. Вот это для него настоящая фантастика. Что-то нереальное, что он не мог осознать и принять. Он верил мне и не верил, что меня посадят. Хотя в своей области отец является значимой фигурой и имеет крепкие связи, он никого ни о чем не просил. Потом попросил. Помог по условно-досрочному выйти. Когда дошло…

Три года Скальскому дали, два отсидел. Два года – не так много для целой жизни, но достаточно, чтобы повернуть эту самую жизнь на сто восемьдесят градусов. Работай Кир в другой сфере, возможно, посадка не отразилась бы на нем так сильно, но область, которой он занимался, тесно связана с работой на секретных объектах; справка об освобождении – это волчий билет. Все двери для него закрылись. И сам он, и все его прошлые достижения стали никому не нужны.

– А со Скифом и Чистюлей ты в тюрьме познакомился?

Кир засмеялся:

– Нет. Позже. Когда мы вместе работали на одного человека, с которым я как раз в тюрьме и познакомился.

– Что вы делали?

– Каждый по своему направлению, – неопределенно отозвался он. – Я вот по дурости кинул этому авторитету