Месть. Цена доверия - Лея Вестова
Он повесил трубку, а я опустилась на пол прямо посреди кабинета, прислонившись спиной к массивному отцовскому столу, и пыталась следовать его инструкции. Дышать. Медленно. Глубоко. Вдох на четыре счета. Выдох на четыре счета. Как учили в йоге, которой я когда-то занималась.
Он приехал ровно через двадцать минут. Я услышала звонок в дверь и на ватных ногах пошла открывать. У меня даже мелькнула мысль — а что, если это не он? Что, если это Стас вернулся раньше времени? Но через глазок я увидела знакомую фигуру.
Открыла дверь. Не знаю, что именно он увидел в моем лице, но он не стал задавать вопросов и требовать объяснений. Он просто взял меня за руку и вывел из дома, усадил в свою машину и протянул бутылку воды.
— Пейте, — сказал он спокойно. — Медленно, маленькими глотками.
Его рука, когда он на секунду накрыл ею мою, была теплой и сильной. И это простое человеческое прикосновение — первое за многие дни — было именно тем, что удержало меня от окончательного падения в пропасть безумия.
Мы ехали из города в молчании. Я сидела, откинувшись на сиденье, и смотрела на мелькающие за окном дома, деревья, людей. Он молчал, сосредоточенно ведя машину и изредка бросая на меня быстрые взгляды. Городские пейзажи постепенно сменились пригородом, потом лесом. Он свернул на узкую асфальтированную дорогу, и через несколько минут мы оказались на берегу большого, спокойного озера.
Он заглушил мотор. Воцарилась абсолютная тишина.
Солнце садилось, окрашивая небо и гладь воды в нереальные розово-оранжевые цвета. Тишина была полной, целительной, нарушаемой лишь тихим плеском воды у берега и далекими криками чаек. Здесь не было городского шума, спешки, агрессии. Здесь можно было дышать.
— Дышите, — тихо сказал он, словно прочитав мои мысли.
И я дышала. Глубоко, жадно, полной грудью. И постепенно спазм в горле начал отпускать. По моим щекам наконец-то покатились слезы — долгожданные, целительные. Беззвучные, горькие, но приносящие облегчение. Я не рыдала в голос. Я просто плакала, и слезы медленно смывали часть того ужаса, который накопился внутри за эти страшные часы.
Он не утешал меня словами. Не гладил по голове и не говорил банальностей вроде «все будет хорошо». Он просто сидел рядом и молча давал мне выплакаться. Его присутствие было спокойным, надежным, как скала в бушующем море.
Когда слезы, наконец, иссякли, он достал из внутреннего кармана пиджака небольшую металлическую фляжку.
— Здесь тот самый «Лагавулин», — сказал он с легкой улыбкой. — Врач бы категорически не одобрил такое лечение, но иногда это помогает лучше любого успокоительного.
Я сделала осторожный глоток. Дымный, торфяной вкус виски обжег горло, дошел до желудка теплой волной, но принес странное, неожиданное облегчение. Алкоголь притупил острые края паники.
— Спасибо, — прошептала я, возвращая ему фляжку.
— Не за что. — Он убрал фляжку и повернулся ко мне. — Хотите рассказать, что случилось?
И я рассказала. Не все — не про подозрения в убийстве родителей, это было слишком страшно и невероятно, чтобы произносить вслух. Но я рассказала про отчет детектива. Про астрономические долги Стаса, про его опасных кредиторов. Про Ольгу и ее квартиру. Про то, как он методично, планомерно обманывал меня годами, создавая для меня мир иллюзий, пока жил настоящей жизнью в другом месте.
Я говорила долго, сбивчиво, перескакивая с одной темы на другую, возвращаясь к уже сказанному. А он просто слушал. Внимательно, терпеливо, не перебивая и не требуя пояснений.
Когда я, наконец, замолчала, он еще долго молча смотрел на воду, обдумывая услышанное.
— Я говорил тебе, что такие люди считают себя неуязвимыми, — наконец произнес он, не поворачиваясь ко мне. — Он был абсолютно уверен, что ты никогда ничего не узнаешь. Что ты будешь до конца жизни благодарной, покорной женой, которая не задает лишних вопросов. Он тебя катастрофически недооценил.
Потом он повернулся ко мне. В его глазах было что-то новое — не жалость, не сочувствие, а нечто большее. Понимание. Уважение.
— Ты очень сильная, Анна, — сказал он тихо. — Гораздо сильнее, чем ты сама думаешь. И ты справишься с этим. Мы справимся.
Он взял мое лицо в свои ладони — осторожно, бережно — и поцеловал меня.
Этот поцелуй был совершенно другим, не похожим на нашу первую ночь. В нем не было отчаяния или страсти. Он был нежным, утешающим, полным сочувствия и понимания. Он целовал мои губы, соленые от слез, и в этом поцелуе не было эротического подтекста. В нем была поддержка. Было молчаливое обещание, что я не одна в этом кошмаре.
Мы вернулись в его квартиру, когда город уже зажег миллионы огней. Он заказал еду из японского ресторана, но я не могла есть — даже запах пищи вызывал тошноту. Он заварил мне травяной чай с мятой и ромашкой. Мы сидели на диване рядом, и он рассказывал мне о своей работе, о книгах, которые читает, о странах, в которых бывал по делам. Он говорил спокойно, размеренно, и его голос баюкал меня, уносил мысли прочь от ужаса сегодняшнего дня.
— А как ты объяснишь Стасу свое отсутствие? — спросил он, когда я уже немного успокоилась.
Я вздрогнула. В панике я совершенно забыла об этой проблеме.
— Не знаю, — призналась я. — Скажу, что была у врача. Или что встречалась с подругой, которая приехала из другого города.
— Нужно быть осторожной, — предупредил он. — Если он что-то заподозрит сейчас...
— Я знаю. Я буду осторожна.
Но внутри у меня все сжималось от мысли о том, что завтра утром мне снова придется вернуться в тот дом, снова играть роль любящей жены рядом с человеком, который, возможно, убил моих родителей.
Он видел мое состояние и не настаивал на разговорах. Когда стемнело окончательно, он просто сказал:
— Оставайся сегодня здесь. Утром я отвезу тебя домой раньше, чем он проснется.
Я не помню, как мы оказались в спальне. Кажется, я просто уснула у него на плече от усталости и эмоционального истощения, и он осторожно отнес меня на кровать. Я помню, как он бережно снял с меня туфли, как укрыл пледом.
Я проснулась с криком. Мне снился отец за рулем той машины, он кричал мне что-то, пытался затормозить, но тормоза не работали...
— Все хорошо, — прошептал Алексей, притягивая меня к себе. — Это был только сон. Спи.
Но я
