Кавказ. Не та жена - Галина Колоскова
Лёгкая грусть, как тонкая дымка, всегда живёт на дне души. Грусть по детям. По Марем, которая так и не позвонила. По Алию, который прислал язвительное поздравление с разводом. По маленькому внуку, который, наверное, начал ходить.
Иногда захожу в соцсети. Смотрю на их фотографии, на их улыбки, и сердце сжимается от боли. Они выбрали другую жизнь – с отцом, с его деньгами, с его ложным благополучием. Я отпустила детей. Потому что любовь не может жить в ультиматуме. «Или мы, или твоя свобода». Я выбрала свободу. Иногда по ночам мне кажется, что я слышу, как плачет та часть моей души, что навсегда осталась с ними.
Но теперь у меня есть своя жизнь. Наполненная смыслом, трудом, творчеством, новыми людьми. И есть он. Который действительно любит меня. Не моё прошлое, не моё умение приспосабливаться под обстоятельства, а меня – настоящую.
Марк целует мою макушку.
– Пойдём? Сегодня праздник. Отметим падение тирана и воцарение королевы.
Я смеюсь. Да. Сегодня праздник. День моего второго рождения.
Выключаю свет в бутике. Запираю дверь. Задерживаюсь на секунду, глядя на имя на вывеске. «Аминэт». Без чужих фамилий и отчеств.
Беру Марка за руку. Большая ладонь тёплая, сильная. Мы идём по вечерней улице. Чувствую себя не брошенной женой, не опозоренной дочерью, не плохой матерью. Я ощущаю себя счастливой женщиной. Свободной. Сильной. Любимой.
И это – мой самый главный триумф.
Эпилог
Париж пахнет дождём, свежими круассанами и грустью. Нет, не той, что разъедала душу раньше. Это лёгкая, поэтичная грусть от осознания, что сказочное путешествие заканчивается.
Мы с Марком стоим на мосту Александра III. Ощущаю, как бьётся под моим сердцем маленькое сердечко нашей дочери. Моя ладонь лежит на огромном, тугом животе. А его поверх моей, тёплая и уверенная.
Мне сорок три. Беременность – самое безумное, самое осознанное, самое желанное моё решение.
Разглядывая анализы, врач качал головой:
– Поздно, Аминэт Амировна, риски слишком высоки.
Я улыбнулась в ответ. У Марка нет детей. Бог возложил на меня счастье его отцовства. Разве может что-то остановить Аминэт, если она задалась целью?
Проблем с уговорами Марка тоже не было. В тот же вечер я сообщила ему, добавив, чтоб сразу отсечь любые сомнения:
– Я рожу этого ребёнка. Нашу с тобой любовь, воплощённую в плоть!
Он не отговаривал, увидев решимость в моих глазах. Лишь крепче сжал мою руку, сказав:
–Значит, будем рожать. Вместе.
Мы готовились к родам. Читали книги, ходили на курсы. Я учила французский не только для путешествий, но и потому, что это – язык любви. Язык нашей новой, начавшейся с чистого листа жизни.
И вот мы здесь. В городе, о котором я когда-то читала в тех, запрещённых свекровью, книгах Гюго. Помню, как я плакала, читая «Собор Парижской Богоматери». Тогда я ассоциировала себя с Эсмеральдой, но стала Жанной д’Арк.
Я вдохнула воздух Парижа, впитала его искусство, его непокорный дух. И наша малышка, кажется, вдохнула его вместе со мной. Она толкается так активно, словно рвётся наружу, чтобы увидеть город своими глазами.
В аэропорту Шарль-де-Голль царит привычный хаос. Мы сдаём багаж, проходим контроль. Я чувствую лёгкую усталость, но в целом, всё хорошо. Огромный живот тянет поясницу, но я счастлива. Мы болтаем о том, что увидели, строим планы, как привезём сюда нашу девочку, когда она подрастёт.
И вдруг… тихий щелчок внутри. И по ногам тёплая струйка. Я останавливаюсь посреди зала, хватаюсь за руку Марка.
– Марк… – это всё, что я могу выдохнуть. Понимаю, что рожать в самолёте не лучший вариант. Взгляд, полный ужаса упираются в невозмутимое лицо мужа.
Он смотрит на меня. Серые глаза расширяются от понимания, не от паники. Марк собран.
– Всё, путешествие окончено, – говорит он твёрдо. – Начинается самое интересное.
Муж не суетится. Он берёт меня под руку, окидывает взглядом пространство и ведёт к стойке информации. Говорит по-французски быстро, чётко. Я слышу слова «femmeenceinte» (беременная женщина), «accouchement» (роды). По лицу сотрудницы пробегает испуг, но Марк своим спокойствием заражает её. Через несколько минут к нам бегут медики с носилками.
Меня увозят. Я лежу, смотрю в потолок. За окном машины скорой помощи мелькают огни не Парижа, а его окраин. Страха нет. Есть лёгкое недоумение и полная уверенность, что всё будет хорошо. Должно быть хорошо.
Роддом. Белые стены, яркий свет, быстрые, уверенные движения врачей. Марка не пускают ко мне, но я знаю – он где-то рядом. Он бьётся за меня, как всегда. Договаривается, объясняет, переводит. Я слышу его голос за дверью – низкий, успокаивающий.
Схватки накатывают волнами, сминая сознание в тугой комок боли. Я дышу, как учили на курсах. Вспоминаю всё, через что прошла раньше. Унижение. Предательство. Боль расставания с детьми. Первые, дрожащие от страха швы на новой для меня, промышленной машинке. Уверенные шаги по своей мастерской. Гордый взгляд Марка. Это всё я. И эта боль – тоже часть меня. Часть пути к моему новому счастью.
Я не кричу. Молчу, стиснув зубы, и проваливаюсь в себя. В тот внутренний стержень, что выковался из стали и слёз. Я смогу. Я всё могу.
И вот… её крик. Тонкий, пронзительный, как первый луч света после самой тёмной ночи. Малышку подносят ко мне. Маленькая, сморщенная, вся в моей крови. Она смотрит на меня мутными, серыми глазками. И в них – вся вселенная. Моя надежда. Моя безграничная любовь.
Мне кладут дочку на грудь. Она крохотная, тёплая. Пахнет жизнью. Настоящей, неподдельной любовью. В моей душе безмерное счастье. Я плачу. Беззвучно. Слёзы текут сами собой, смывая последние остатки прошлой боли.
В палату впускают Марка. Он подходит, бледный, взволнованный. Смотрит на нас – на меня и на эту кроху. В его глазах – такой восторг, такая нежность, такая
