Курс 1. Сентябрь - Гарри Фокс

Она направила мой снова быстро твердеющий член к своему входу и, не отрывая от меня взгляда, медленно, властно опустилась на него, принимая в себя всю его длину. Я застонал, запрокинув голову. Она полностью села на меня, и на секунду замерла, наслаждаясь ощущением полного заполнения.

А затем она начала скакать.

Её бёдра работали в быстром, отточенном ритме. Она то привставала почти полностью, то снова опускалась, глубоко и сильно. Её грудь прыгала перед моими глазами — идеальные, упругие шарики с твёрдыми, набухшими от возбуждения сосками. Я не мог оторвать от них взгляд. Она закинула голову, и её каштановые волосы развевались в такт движениям.

Потом она внезапно наклонилась вперёд, прижалась грудью к моей груди и прошептала губами у самого моего уха:

— Теперь… теперь делай сам…

Её слова были влажным, горячим приказом. Я обхватил её за упругую, мокрую от пота попку обеими руками, впился пальцами в её плоть и начал долбить её снизу с новой, животной силой. Я уже ничего не стеснялся, не контролировал себя. Только её тело, её стоны, её влажная горячая плоть вокруг моего члена.

Жанна начала стонать во всю глотку — громко, без стеснения, хрипло и развратно. Её ногти впились мне в плечи, её дыхание стало частым и прерывистым.

— Да… вот так… сильнее… — выкрикивала она между стонов.

Я заметил, как ритмичные движения Жанны стали сбиваться. Её тело напряглось, словно натянутая струна, а пальцы, впившиеся мне в плечи, вдруг ослабели. Мелкая дрожь пробежала по её спине, переходя в глубокие, судорожные толчки изнутри. Она кончала — тихо, почти беззвучно, но всем своим существом. Её рот был закрыт, а из горла вырывались лишь сдавленные, мычащие звуки чистого, безраздельного удовольствия. Я не сбавил темпа, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг меня, и это сводило с ума.

— Кончай уже. Ммм… — её голос прозвучал хрипло, почти молитвенно.

— В тебя? — успел я выдохнуть, уже на грани.

— Убьююю… нееет… — простонала она, её тело снова затряслось от новой волны оргазма. — Ууу…

Я ускорился, чувствуя, как нарастает знакомое, неотвратимое давление внизу живота. В последний момент мне хватило сил приподнять её, выскользнуть из неё и перевернуть на спину. Моя рука потянулась к члену, но я едва мог до него дотянуться — всё тело было ватным. Я начал дрочить — быстро, отчаянно, глядя на её разгорячённое лицо, на её грудь, залитую тонким слоем пота.

И кончил. Горячие струи брызнули на её живот и грудь, оставляя белые полосы на её бледной коже.

Жанна тяжело дышала, её глаза медленно открылись. Она скосила взгляд на свою грудь, покрытую моим «произведением искусства», потом перевела его на мой член — «кисть художника», — и наконец посмотрела мне в глаза. В её взгляде не было ни отвращения, ни разочарования — лишь усталое, глубокое удовлетворение.

Она чуть приподнялась на локти, наклонилась и снова взяла мой чувствительный член в рот. Но теперь её движения были совсем другими — не жадными и требовательными, а ласковыми, почти нежными. Кончиком языка она медленно, аккуратно облизывала головку, счищая остатки спермы, заставляя меня вздрагивать от переизбытка ощущений. Её пальцы мягко ласкали мои яички, а язык иногда опускался ниже, чтобы провести по ним тёплой, влажной полоской. Это была не страсть, а скорее… забота. Благодарность.

Потом она взяла меня за руку и молча повела в ванную. Мы вошли под прохладные кафельные стены, и она включила воду. Тёплые струи омыли наши липкие тела. Мы стояли, обнявшись, и молча мыли друг друга — она проводила мыльной мочалкой по моей спине, я смывал с её груди следы нашей страсти.

И тут из-за двери донёсся оглушительный визг Лены:

— Фу! Гондон на моём учебнике! Ну что за мразь!

Жанна захихикала, уткнулась мокрым лицом в мою грудь, и её плечи задрожали от смеха.

— Вовремя мы зашли в ванную, — вздохнул я, обнимая её, чувствуя, как смех разрывает и меня изнутри.

Какая же академия классная, — пронеслось у меня в голове. Я стоял под тёплым душем, обнимая голую, смеющуюся Жанну, чувствуя приятную усталость и лёгкую боль в паху, под аккомпанемент визга Лены и громкого, сумасшедшего хохота Вики из комнаты. Это был идеальный хаос. И он был прекрасен.

— Они даже одежду не повесили сушить! — верещала Лена. — Сука! Какого хрена они трогали мои трусики! Вот выйдете и я вам устрою!

Вика истерично ржала.

3 сентября 6:45

Утро встретило меня не только приятной усталостью в мышцах, но и церемонией, которую устроили мои дорогие друзья. Я только-только выбрался из-под одеяла, как Зигги, с самым серьёзным видом, каким только мог его изобразить, торжественно указал на свободное место посреди комнаты.

— Становись на колено, о, великий завоеватель женских сердец, — провозгласил он, размахивая пустой стеклянной бутылкой из-под какого-то подозрительного зелья, отдававшего мёдом и серой.

С усмешкой я подчинился, опустившись на одно колено. Рыжий Громир, давившийся от смеха, водрузил эту самую бутылку сначала на моё правое плечо, затем, с глухим стуком, переложил на левое.

Зигги, откашлявшись, начал речь, пародируя высокий аристократический стиль:

— Во имя Академии Маркатис, Великой Империи и… э-э-э… мягких подушек женского общежития, — он чуть не сбился, но тут же продолжил, — я, Магистр Сигизмунд Мудрый, нарекаю тебя, Роберт фон Дарквуд, из дома Обычных Баронов… — он сделал паузу для важности, — Сэром Робертом НЕ-девственником! Встань!

Я, еле сдерживая хохот, поднялся. Бутылка грохнулась на ковёр.

— И… — продолжил Зигги, снова поднимая палец, — ты изгоняешься из нашей комнаты! Ибо твоё новоприобретённое тлетворное влияние может смутить наши невинные, чистые умы!

— Чего? Да иди ты! — фыркнул я и заржал, глядя на их довольные рожи.

Громир, сраженный приступом хохота, повалился на кровать, бешено болтая ногами в воздухе, и едва не рухнул на пол, словно подкошенный бурей.

— Всё, хватит клоунады, — сквозь смех выдохнул он, сползая с постели и потягиваясь. — Идем на завтрак. А то проспим всё, и Катя нам устроит новую церемонию — посвящение в мертвецов.

Мы ещё немного пошутили, перебрасываясь тухлыми носками и остатками утреннего задора, прежде чем втроём вывалиться из комнаты в коридор — голодные, невыспавшиеся, но чертовски радостные. Я — понятное дело. А друзья