Хродир Две Секиры - Егор Большаков
Песок пересыпался на треть, когда дружинники с красными повязками на шлемах, выбежав двумя потоками из-за домов, ворвались на площадку за западными воротами Ольтербафа. С криком «Славься, Сегвар! Славься Хродир!» воины набросились на марегов с тыла – и на пути их оказались ополченцы, толпившиеся за спинами марегской дружины. Хватило этих ополченцев ненадолго – дружинники Хродира мигом перебили лучников-марегов, которые оказались зажаты между ними и своими воинами, защищающими ворота. После этого дружинники принялись за развернувшихся к ним марегов-ополченцев, неумело ощетинившихся копьями из-за неровной стены щитов, а, покончив с ними – ударили в спину отряда марегов-дружинников, пытавшихся теперь сдержать и натиск двух сотен ополченцев Хродира со стороны ворот, и удар Хродировой дружины с тыла.
Всё было кончено, едва песок в часах Востена пересыпался наполовину.
– Хорошо идём! – воскликнул колдун, – теперь быстро убрали всех раненых, а мертвых перенесли сюда! Быстрее!
К женщинам, выносящим павших воинов к начертанной Востеном сигилле, теперь подключились и дружинники, и ополченцы не вступивших в бой сотен с третьей по пятую. Лишь немногие из них остались стеречь уцелевших раненых марегов, сидевших теперь у стены Ольтербафа со связанными руками и ногами, остальные же принялись отделять своих раненых от мертвых и перетаскивать павших на указанное колуном место. Когда принесли последнего, в верхнем сосуде часов еще оставалась треть песка.
Всего сейчас рядом с Востеновой сигиллой лежали семьдесят три тела. Семь десятков ополченцев – пятьдесят два из первой сотни, и восемнадцать из второй. Три дружинника – шедший впереди первой сотни Торстан, возглавлявший вторую сотню воперн Трумо, и сарпеск Дромнир, единственный погибший из отряда, атаковавшего защитников ворот Ольтербафа с тыла. Тридцать марегских дружинников дорого продали свои жизни, хоть у них и не было шансов защитить Ольтербаф.
– Всё! Пора начинать! – громко крикнул Востен.
Что должно происходить дальше, кто и как должен действовать – Востен объяснил еще позавчера, до выхода войска из Марегенбурга. Ремул, имеющий пусть и минимальное, пусть и ферранское, но всё же жреческое посвящение, понял всё, что нужно, практически сразу – а вот Хродиру колдун долго объяснял, что такое мистерия и почему именно Хродир должен играть в ней роль Сегвара. Хродир, которому было сложно понять суть – таветам была незнакома не только мистериальная практика, у них и жрецов толком-то не было – сумел всё осознать, только когда понял, что он уже один раз был Сегваром, в аспекте его Красного Сына.
Гулко и низко запели рога – боевые, чей голос был посвящен Сегвару. Востен подошел к стоящему на щите изваянию, ритуальным ножом разрезал себе палец и смазал губы статуи Сегвара собственной кровью; то же самое сделал и Ремул. Затем подошел к изваянию Хродир, и поцеловал его в кровавые губы – показав, что готов впустить Бога Битв в себя. Востен начал первую песню, сложив руки тем же жестом, который использовал у Утганова Холма, вселяя Красного Сына в тело рикса.
Взгляд Хродира изменился – его голубые зрачки внезапно приобрели ярко-алый ободок, отчего цвет глаз в целом стал ближе к совсем уж нечеловеческому фиолетовому. Рикс упал на колени, будто вдруг обессилел, но через мгновение поднялся – и, казалось, это был уже не сам Хродир. Поднявшись, рикс – или уже не только рикс – обвёл взглядом площадку, вокруг которой уже выстроились дружинники, колотя клинками по умбонам своих щитов и громко славя Сегвара. Взгляд его задержался на павших воинах буквально на миг – похоже, его гораздо больше интересовал поющий сейчас уже новый гимн Востен и стоящий рядом с ним Ремул. Рикс, или кто-то в его теле, даже двигался по-иному – резко, ломано и порывисто, будто человек, надышавшийся дыма от костра, сложенного из прутьев дурманящего куста-синелиста. Голосом, лишь отдаленно напоминающим голос Хродира, каким он был час назад, он сказал:
– Знака я жажду, ответить готов я!
Востен закончил пение гимна и повернулся к Ремулу:
– Твой черед, – сказал колдун, протягивая феррану ритуальный кинжал рукоятью вперед. Клинок этого кинжала, тонкий, но отточенный до бритвенной остроты, имел очень необычную форму. В поперечном разрезе он представлял собой Сегваров знак – ломаную линию, и именно этот знак он оставлял, нанося рану колющим ударом. Ремул взвесил кинжал на ладони – тот оказался легче, чем можно было ожидать от оружия такого размера.
– Сейчас необходимо будет действовать крайне быстро и точно, – сказал Востен, - я напомню, чтобы всё прошло верно. Мы подходим к каждому из павших воинов, Хродир простирает над ним руки, я постоянно пою строфу из гимна, ты на слове «урутагу» вонзаешь кинжал, оставляя метку на коже. Колешь быстро и одним движением, вынимаешь так же. Не вздумай поворачивать клинок в ране – Сегвару нужна ясная метка.
Ремул чуть побледнел и кивнул.
– Действуем быстро, как только можем, – продолжил Востен, – у нас осталось минуты две. Петь я буду быстро, Хродир сейчас под управлением Сегвара и тоже будет божественно быстр. Единственный момент, где что-то может пойти не так – твои действия.
Если можно было побледнеть еще больше, то с Ремулом сейчас произошло именно это. Зрачки его сузились, холодный пот покрыл тело феррана, сухой язык больно царапал высохшие дёсны.
– Готов? – спросил Востен.
– Готов, – вздохнул ферран, и вслед за Востеном направился к первому из погибших воинов.
Хродир простер над ним руки – ладонями вниз. Востен запел – быстро, речитативом, но четко произнося каждое слово на непонятном, хотя и смутно знакомом Ремулу языке, и ферран весь превратился в слух.
– Урутагу! – прозвучало из уст Востена, и Ремул не сплоховал – ударил ровным прямым движением, пронзив кожу на скуле воина, и быстро отдернул кинжал назад, не добавляя к ране ни волоска влево или вправо. Кровь, еще не успевшая утратить текучесть, потекла струйкой из раны, найдя дорожку и окропляя землю.
– Мой, – голосом
