Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Что-то вроде того.

— Как ты догадался, где меня встречать?

Он глянул быстро, затем, явно что-то решив для себя, спокойно и размеренно ответил:

— Старые архивы наблюдений. На многие семьи собираются досье.

— Я это знаю. Просто думал, вас интересуют Великие Дома.

— Интересуют все, на кого укажет государство, — небрежно произнёс он, не желая объяснять, почему государство указало на мою семью. Я и так это знал, а он был достаточно тактичен, чтобы не произносить вслух, в особенности при посторонних ушах.

— Значит, и на нас собирают информацию?

— Ты же не наивен, понимаешь, что вас никогда не оставят без внимания, даже если вы не играете больше роли в политике и не претендуете на чужое зерно, да жёрдочки.

Я не был наивен. Он пошёл к маленькому каменному домику смотрителя станции, вынуждая меня следовать за ним. Пара помощников Головы поплелись следом, сохраняя вежливую дистанцию.

— Скажу честно, в архивах о вас долгий перерыв, на несколько веков. Что-то затерялось за годы, что-то сожрали мыши. Знаешь, как это бывает: потоп, пожар, нерадивый хранитель и на полках дыры, особенно в старых бумагах. Но с тех пор, как твоя бабка вновь появилась в городе, записи делали. Вплоть до тебя. С кем встречались, дружили, благоволили, помогали, ссорились. Обычное дело. Ещё пытались считать ваши походы в Ил, но, полагаю, большинство из них упустили. А вот что точно отмечали, когда старший в семье впервые вёл младшего. Я за это и зацепился. Трёх отметок оказалось достаточно, чтобы понять, что в четвёртый раз будет точно также, как только я узнал, что ты взял с собой племянницу.

— Повод поменять привычки, — хмыкнул я.

— Повод, — серьёзно согласился Голова. — Каждый поход старший возвращался в одиночестве через Седьмой андерит. Затем туда же приходил и младший, спустя… хм… время. Я решил, что сейчас будет точно также и, слава Одноликой, не ошибся.

Ну, что же. Всегда знал, что он внимателен к деталям.

В пустующем домике смотрителя была разожжена металлическая печка, тепло растекалось по помещению, кровать с соломенным матрасом манила. Последние дни я не слишком хорошо спал.

Аденский кофейник с поцарапанными боками и обожжённым дном источал аромат крепкого кофе.

— С твоей девочкой всё хорошо? — Голова налил тёмный напиток в керамическую кружку с отколотым краем.

— Да.

— Ты сумасшедший, — он был так добр, что подал мне кофе. — И это я говорю, зная тебя. Если бы не знал, счёл бы бездушным чудовищем.

Ну. Как я могу спорить? Тот, кто отводит пятнадцатилетнего подростка в Ил, а потом бросает его там, однозначно бездушное чудовище. Киньте в меня совиным помётом, если это не так.

Но, как говорится, есть нюанс. Люнгенкраутов такая кажущаяся жестокость не касается. Мы выживаем там, где иные отдают Рут душу, сделав первые шаги. Впрочем, конечно же вы понимаете, что коршун продолжал клевать моё кровоточащее сердце. За Элфи я всё равно волновался.

— Если бы моя дочь отправилась в Ил… — в глазах Головы бурлила бездна неодобрения. — Я бы, наверное, умер.

Вот так и узнаёшь друзей. Понимаешь, что за этим камнем и отсутствием улыбки скрывается куда более мягкая личность, чем можно подумать.

— Не знал, что у тебя есть дочь.

— Четыре, если быть точным. Ты бы знал, если бы хоть немного умел веселиться.

Я чуть кофе не подавился.

— Дери меня совы! Слышать от тебя о веселье, это что-то с чем-то!

— Веселье неотъемлемая часть обязанностей риттера, — с видом невозмутимого дуба, которому плевать на бьющие в него молнии, ответствовал Голова. — Светские приёмы, балы, выезды, скачки, свадьбы, посвящения младенцев Рут, похороны, обеды и ужины. Там узнаешь о семьях других, в том числе и о детях. Становишься немного ближе. Но если пропадать в Иле, да жить затворником, не умея веселиться, то некоторые обычные вещи тебя будут сильно удивлять.

— Логично. Но себя не изменишь. Отец уж такими нас воспитал. А его — моя любезная бабка, хотя, говорят, в молодости она не пропускала ни одного бала.

— Есть ещё семья твоей матери.

— Никогда никого из них не видел. Они предпочли Нуматий, а не Айурэ.

Хотя всё гораздо сложнее. Как это и бывает в семьях.

— А мать твоей племянницы? — небрежно спросил он.

Я и бровью не повел, сказав ровно и отстраненно:

— Скандал, который не случился из-за ошибки моего брата и его несдержанности. Он этим совершенно не гордился. С семьёй матери Элфи все дела были улажены, сразу после рождения ребенка.

Он сочувственно вздохнул и отступил от этой темы. Ворошить скелеты в шкафах риттеров чревато последствиями. Ну, и довольно невоспитанно. В Айурэ это не делается без веской причины.

Я наслаждался кофе, Голова следил за мной из-за полуприкрытых век, затем сказал со странным выражением, словно он волновался:

— В городе всё не просто.

— Когда там было иначе?

Моя беспечность его не обманула.

— В любой день, но не сейчас.

— Я не очень беспокоюсь, ибо ни в чём не виноват.

Голова аккуратно поправил очки на переносице:

— Иногда не нужно быть виноватым, чтобы тебя сочли курицей для супа, связали лапы и лишили головы. Просто потому, что кто-то хочет супа. Или не нашлось более упитанной курицы.

— Я знаю, друг, — другом я назвал его в первый раз за всё наше знакомство, и он не мог не отметить это.

— Не смогу ничем тебе помочь. Те, кто за всем смотрят, куда выше. Выше Траугесланда.

— И я ни в чём тебя не виню. Ты и так сделал куда больше, чем я рассчитывал. Повезёшь меня в цепях?

— Нет, — помедлив, вздохнул он. — Не повезу.

Я допил кофе, который теперь казался мне горьким:

— Ждём поезд?

— Он будет только утром. Отправимся через Шельф на лошадях. Не хочешь порепетировать на мне, что скажешь, когда приедем?

— Ты очень любезен, но, полагаю, в ближайшее время мне придётся говорить так много, и одно и то же, что стоит поберечь слова.

— Вполне тебя понимаю. Тогда выдвигаемся.

Он поколебался и сказал почти с извинением:

— Мне надо соблюсти закон.

Благородным оказывают… честь. Если уж их и упекают куда-то, то с разъяснениями.

— Валяй. Я не в обиде за