Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов
— А мне так нужен защитник?
— Это ваше неотъемлемое право, как риттера. Государство обязано предоставить вам его, иначе мы нарушаем закон.
— Полагаю, не стоит спрашивать, почему защитника предоставляет государство, а не выбираю я сам, — я позволил себе весёлую улыбку. — Полагаю, риттер Овербек тоже из Фогельфедера.
— Дело щекотливое и мы не хотим, чтобы человек со стороны знал нюансы.
— Понимаю. Но я желаю отказаться от защитника.
Их брови чуть поднялись, а в глазах толстяка появилось даже некоторое облегчение, но, к его чести, он действовал по правилам до конца:
— Я бы советовал этого не делать, риттер. Если причина в том, что Фогельфедер…
Он осёкся, когда я приподнял руку, чтобы сказать:
— Уверяю вас, любезный риттер, дело не в Фогельфедере, чью работу я бесконечно уважаю, и не в вас. Просто полагаю, что в данной ситуации защита не будет иметь значения. Мы лишь начнём тратить больше времени, отчего все участники устанут ещё сильнее, в них появится масса раздражения и желания закончить суд побыстрее, со всеми вытекающими для меня последствиями. Давайте улучшим им настроение, сократив часы мучений.
Удо кашлянул в кулак:
— Вас не ведут на суд, риттер. Всего лишь на беседу. Несколько человек желают услышать вашу версию событий, прежде, чем принимать хоть какие-то решения.
Свою версию событий я за эти недели успел рассказать уже не раз и не два. Совершенно разным господам, задававшим мне по кругу одни и те же вопросы, пока у меня не отсох язык. Так что я предоставил присутствующим полюбоваться моим крайне унылым выражением лица, говорившим, насколько сильно я желаю в очередной раз топтаться на месте, в особенности, когда писари внесли каждое моё слово, включая печальные вздохи, в толстые книги протоколов допроса. Но, как понимаю, эти «несколько человек», что теперь желают на меня посмотреть, слишком важные персоны, чтобы разбирать буковки и листать бумажки.
Ну, а насчёт слов «принимать какие-то решения» — звучало многообещающе. Это сулило мне как полную свободу с салютом почётного караула гвардии лорда-командующего (ага, размечтался), так и прямой путь в узкую клетку за окном и, вполне возможно, без выселения прежнего жильца.
— Когда должно произойти сие прекрасное событие?
— В ближайшие полчаса.
— Риттер Траугесланд, это маловероятно. У меня нет подходящей одежды, я не брит. Риттер не может появиться перед высокими чинами, точно какой-то бродяга.
— Разумный аргумент. Цирюльник уже ждёт. Одежда тоже готова, — он был очень предусмотрителен. — Что-нибудь ещё?
Я желал ящик кремана и кутить на столах «Пчёлки и Пёрышка» с Тиа и Ретаром до самого утра. Но вряд ли Фогельфедер намерен удовлетворять столь экзотические капризы. Так что скромно промолчал.
Зал, узкий как пенал, с высоким потолком, украшенным лепниной в виде гигантских солнцесветов, был пронзён солнечными лучами. Они залетали в огромные, распахнутые из-за жары окна с восточной стороны и вылетали через западные, теряясь среди парка, нагревая его, так что сюда проникал запах смолы, эвкалипта и самшита.
Чарующе. Куда лучше, чем вонь старых костей.
На невысоком подиуме, за массивным столом, на котором находились чернильницы, стопки бумаг и хрустальные графины с водой, восседали четверо.
Человек моего возраста, с золотистыми вихрастыми волосами, остриженными по военной моде. В серо-голубом не парадном мундире, с серебряными эполетами полковника одного из гвардейских полков лорда-командующего. Его красивое лицо портил широкий шрам от сабельного удара, прошедший через весь лоб, скулу и часть левой щеки.
Рядом с ним господин лет сорока. Высокий (если судить по тому, что, сидя, он был выше всех остальных), гладко выбритый, с густыми бровями, сметливыми ярко-голубыми глазами, и крупными кулаками. Его я знал, хоть мы и не были знакомы. Лорд Авельслебен собственной персоной. Он пришёл не в военной форме, снял сюртук, как видно не желая страдать от жары, оставшись в жилете и сорочке.
Старик, ближе к семидесяти. С надменным лицом, жёлтыми от табака усами, больными артритными пальцами. При парике. На камзоле, ловя солнечные лучи, сверкала драгоценными камнями массивная звезда ордена. В наградах, как военных, так и гражданских, я не очень силён, в связи с чем просто заключил, что эта игрушка на груди вещь особенная, слишком уж сияли на ней бриллианты.
Четвертым слушателем оказалась женщина. Она чем-то напоминала мою бабку — такой же въедливый взгляд из-под очков, с той лишь разницей, что была лет на двадцать помладше и стриглась коротко, не по моде Айурэ. Словно бросала вызов всем, кого это могло касаться.
Слева, в уголке, за отдельным маленьким столиком, расположился неприметный субъект, вооруженный пером — секретарь, собравшийся внести для истории каждое золотое слово, выпавшее из уст столь уважаемой публики.
Удо Траугесланд, вошедший вместе со мной, прошёл к столу и занял свободный стул, с краю, став пятым.
Мы с риттером Овербеком разместились на лавке, перед «высокой» комиссией вершителей чужих судеб.
Так как это был не светский приём, никто не стал представлять нас друг другу. Они-то уж точно знали, кто я такой и по какой причине оказался здесь, дери их всех совы.
А я — перебьюсь.
Я поклонился, меня удостоили кивками все, кроме старика.
Пока они внимательно слушали, что негромко говорил им Авельслебен, я шепнул Овербеку:
— Помогите понять, риттер. Кто эти достойные личности? Я знаю лишь представителя Дома Грача.
Защитник с какой-то неприязнью покосился на Авельслебена, ответил едва слышно и быстро, не называя имён:
— Пожилой риттер — глава городского совета Айурэ, Дом Стенолаза. Женщина — декан Школы Ветвей, колдунья. Тоже Стенолаз. Молодой человек (это он о золотоволосом) — личный поверенный лорда-командующего. Наблюдатель.
Итого у нас тут представители: от Великих Домов и армии, города, колдунов, Фогельфедера и из дворца Первых слёз. Не хватает только какого-нибудь завалявшегося суани от Светозарных.
Был бы полный набор опасных существ, от которых стоит держаться подальше любому мало-мальски разумному человеку.
Удо Траугесланд попросил меня рассказать о том, что случилось. Я мог оттарабанить историю, словно дятел по дереву, даже задом наперёд, ибо вранья в ней почти не было. Недоговоренности и умалчивания — сколько угодно, но вранья, на котором меня можно было поймать — считайте, что и нет. Моя история выглядела гладкой, словно спина угря.
Даже если её слушать не в первый раз, всё равно соскальзываешь, ибо любая попытка зацепиться и поймать меня на «горячем», имеет такой же шанс на удачу,
