Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер
И он делал с ней то, чего она хотела, – и когда наполнил собой снова, она прогнулась в спине и выпустила из ослабших мышц его же семя ему на руку. Обняв его за затылок, ощутила под пальцами короткие щекотные волосы, удивительно шелковистые, как свежестриженная трава.
Милли застонала снова, снова и снова, и зажмурилась, и сжала бедра. На ее лице отразилось страдание пополам с блаженством, и Хэл запомнил это.
Когда она еще дрожала, он бросил ее, вышел, вымыл руку – очень хорошо и несколько раз – и вылез из ванны. Затем, даже не глядя на Милли, брезгливо понюхал пальцы и помыл руку снова. Девушка сидела на бортике ванны, прижав ладонь к груди, и не обращала внимания, что на нее сверху льет вода. Хэл, такой же оглушенный тем, что сделал, поискал полотенце; снял с полки одно, вытерся и оделся. С него спало наваждение. Желания, подобного этому, он не чувствовал так давно – и просто подложил под себя кого угодно, только не ту, которую на самом деле хотел. Он быстро вышел из комнаты и оставил дверь полуприкрытой, а затем стремительно направился к лестнице, даже не замечая, что там, вдали, Констанс вывернула из-за угла.
Она удивленно проследила за дядей и посмотрела на ванную. Оттуда слышался дробный шум воды.
Забыл перекрыть за собой душ? И ушел, не попрощавшись.
Она заглянула в спальню и оставила там несессер с предметами личной гигиены. А когда снова вышла в коридор, оцепенела.
В мокрой кофте, вся помятая и взъерошенная, из ванной выбежала Милли. Затравленно взглянула на Констанс. И прошла мимо, толкнув ее плечом, – прямо в свою комнату.
Глава четвертая
Игры и теории
Хэл гнал из Смирны до Мыса Мэй так, словно его «Плимут» преследовали все демоны ада. По пыльной пустой трассе он выжал девяносто три мили в час и тяжело дышал, вспоминая, как сбежал от Конни, сбежал из того дома. Прочь, как собака. Как трус.
Он впервые кончил в женщину и не убил ее. Это его шокировало. Он допускал, что такое возможно, – с той же Конни, например, – но не с этой похотливой сукой. Не с ней! Но он не мог убить ее в доме родной племянницы. Не здесь! Не сейчас! Ведь это означало бы только одно: он должен был тогда убить их всех, потому что все они… все, кого он там увидел… были идеальны для убийства на Хэллоуин. Особенно после случившегося.
Он уехал оттуда так быстро, что сам не успел очнуться, а уже пылил по трассе. Светило беззаботное солнце. Время перевалило за три часа. Там, с востока, надвигалась хмурая полоса туч – и вместе с ними дождь. Хэл вцепился в руль. Лихорадочно, до жара во лбу, взмок под курткой. Затем ударил по тормозам, а после, оставив длинный черный след на дороге, высунулся из окошка и хорошенько блеванул.
Когда первая волна тошноты прошла, он, бледный, как мертвец, вылез из машины и со вздохом прислонился спиной к двери, обойдя стороной лужицу блевотины на асфальте. Затем дополз до обочины и склонился уже там, хорошенько поливая сухую пыльную траву своим скудным завтраком.
После выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони, добрался на занемевших ногах до «Плимута» и, открыв переднюю дверь, из перчаточного ящика взял пачку влажных салфеток.
Ему было так плохо, словно он напился и его истерзало похмелье. Хэл напивался всего дважды в жизни: когда ему было девятнадцать годков и он окончил школу, а еще – когда матушку забирали в дом престарелых. Он просился поехать с ней и любезно говорил с персоналом, но мать сказала: «Имей уважение ко мне, я сказала – нет». И он проводил белую машину, которая забрала ее, и долго смотрел в окно вслед, а после нашел в большом белом (совсем как та машина) холодильнике не менее большую бутылку водки. Мама растирала ей больные суставы.
Он отвинтил крышку и пил до тех пор, пока не рухнул замертво в кресло в гостиной. Он потом совсем плохо помнил, что было. Он тогда сильно отравился, и если бы не его здоровье – а оно было как у быка, – то сдох бы, только и всего. Он даже не был уверен, что водка эта так уж хороша. Может, и вовсе какое-то дешевое дерьмо. В любом случае у Хэла было очень плохо с алкоголем, и он предпочитал обходить его стороной. Он боялся замутненного сознания, а еще от алкоголя он багровел и у него цепенело горло.
Нет, он не хотел хоть когда-нибудь почувствовать что-то похожее.
Но сейчас чувствовал.
Он судорожно сглатывал, хотя во рту было сухо, как в пустыне, и жалел, что Конни сделала его таким больным, таким пьяным ею. Он вытер рот, руки, лицо и грудь салфетками. Извел всю пачку, но не сошел с места, пока не понял: может сесть за руль и не разбиться.
Хэл быстро домчал до Мыса Мэй и на подъездной дороге к городу остановился там, где не хотел бы никогда показываться, но должен был. В забегаловке «Чикен-Мификс», черт бы ее побрал. Там даже масло пахло как отрава.
Он припарковал «Плимут», стремительно дошел до кафе, ворвался внутрь как ураган и заказал большую семейную порцию острых куриных крыльев в кукурузной панировке. И содовую с лимоном. Непривлекательная прыщавая девица за кассой смотрела на него как на явление Христа, но Хэл даже не взглянул в ответ. Он забрал поднос со своей курицей, сел на стул возле окна, долго пил содовую, а когда во рту стало не тошно, а кисло, управился с семейной порцией курицы без помощи какой-либо семьи. Все это время он мрачно работал челюстями и думал, что с этим пора кончать. Особенно в неделю Хэллоуина. Но как, если в том доме – Конни?!
Когда он все съел и выкинул за собой мусор, то подошел к девице на кассе (на бейджике было имя, ее звали Джой) и немного поболтал с ней. Сделал что хотел. Затем сел в «Плимут» и быстро добрался до Мыса Мэй. Он подгадал отпуск на работе и сейчас был свободен. Ему не нужно было никуда спешить, особенно до вечера – на вечер запланировано дело. Это его убивало.
Он вошел в дом, бросил ключи на комод. Снаружи лаяла соседская собака. Хэл разулся. Повесил куртку на крючок. Пусть у него было состояние человека, в которого
