Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– А, – ахнула она, – Подклад сделали?

– Нет, – поморщилась Маня, – Тут другое. Посерьёзнее дело будет.

Маня глянула на Дуняшку, что утиралась в углу рушником, своими раскосыми добродушными глазками, та же по-прежнему продолжала сверлить Маню злобным хищным взглядом, словно готовая броситься в любую минуту и разорвать, уничтожить гостью, такая ненависть читалась в её взгляде.

– Знает, что насквозь её вижу, вот и беснуется, – улыбнулась Маня.

Полина, непонимающе, повернула голову, и уставилась на дочь, а затем вновь на Маню.

– Маня, ты про что? Ведь это Дуняшка наша.

– То-то и оно, что не она это, – ответила Маня.

Полина застыла, ошарашенно глядя на блаженную. «Нешто вовсе Маня наша умом тронулась, с концом?» – думалось ей в эту минуту. Но чёрная вонючая жижа в плошке, которую вынесла она поспешно в сенцы, от греха подальше, не давала ей покоя.

– Маня, – выдохнув, вновь терпеливо спросила Полина, – Кто же это, коль не доченька моя, не Дуняшка?

– Подмена это. С той стороны присланная взамен дочки твоей.

– Да кто же мог её подменить и с какой такой «другой» стороны?

В эту минуту грохнуло что-то за спиной у Полины, подскочила та, оглянулась и закричала – у рукомойника лежала на полу Дуняшка и билась в припадке, колотясь об пол затылком. Бросилась Полина к ней, засуетилась, не знает, как подойти да что делать.

– Маня, помоги! – кричит.

Поднялась Маня, головой покачала, она-то видела, как в последнюю минуту показала ей лжеДуня кулак за материной спиной, да потрясла им в воздухе, оскалив частые, острые зубки, а после и повалилась на пол.

– Иди, снега принеси, Полина, – велела она матери, и та, не подозревая, что Маня сказала это нарочно, чтобы спровадить её из избы, бросилась во двор.

Маня же склонилась над тварью, зашептала:

– Брось дурить, проклятая, я тебя насквозь вижу! Убирайся на свою сторону, отродье нечистое.

ЛжеДунька зашипела, встала на четвереньки и, склонив на одно плечо голову, пригнулась, как перед прыжком. В тот же миг в избу вбежала Полина:

– Вот снег, Маня! Вот! Держи!

– Ничаво, – с улыбкой ответила Маня, и глянула на тут же прикинувшуюся без сознанья Дуняшку, – Ей полегче уже. Успокоилась вон. Ты её в постель уложи. Всё пройдёт. Встанет и не вспомнит, что было. А я пойду.

Полина огорошено глядела ей вслед:

– Да как же подмена-то? О чём ты баяла?

Маня остановилась, оглянулась на дуняшкину мать, посмотрела внимательно.

– Не твоя это дочь, а ведьмин подменыш.

– Да что ты несёшь? У меня беда, дочь захворала, а ты ерунду такую говоришь! А ну, иди вон, уходи! – Полина перешла на крик.

Маня молча развернулась и пошла к двери, Полина же продолжала плакать над дочерью, хитро подглядывающую из-под полуприкрытых век на Маню, и ругала гостью.

Уже у порога Маня обернулась:

– Захочешь дочь вернуть, приходи ко мне.

Полина ничего не ответила и Маня, прикрыв дверь, вышла из избы и пошла прочь.

Глава 14

– Да, девоньки, плохо дело, – вздохнула Маня, присев на лавку и стягивая с ног валенки, – Не ошиблись вы. И вправду девки там ходють вместо вас. Точь в точь, как вы. Мать родная не отличит.

– Да кто же это, Манечка?

– Подмена.

– Да какая такая подмена? – девчоночки глядели на Маню, а губки их дрожали от волнения, на ресницах застыли слёзки.

– Лукерья это сделала. Метель-то не зря нынче бушевала эдакая, то не природа-матушка, то злые силы нынче куражились, и петух за тобой, Дуняшка, не зря следил, поймать хотел. Для чего-то нужна ты ему была.

– Да я ли? – предположила Дуняшка, – А что, ежели, ему Марьюшка нужна была? А я-то в её тулупчике была одета, вот он и перепутал.

– Всё может быть. Не зря же Марьюшка тоже в подменах оказалась. Где же вы, девки, дорогу ей перешли?

– Кому? – подивились те.

– Дак ведьме. Можа дразнились или ещё чего?

– Да ты что, Манюшенька, – испугались те, – Да мы сроду её не трогали, ни словом, ни делом, дом её стороной обходим.

– Всё ж таки для чего-то вы ей понадобились, однако, – задумалась Маня, подперев кулачком щёку и теребя свою длинную седую косу.

– Давайте-ка обедать! – вдруг воскликнула она, – А после я к Лукерье пойду.

– К самой Лукерье? – округлили глаза девчонки, – А не боишься?

– А чего мне её бояться? Она мне ничего не сделает, – отчего-то улыбнулась Маня, – Мы ж соседушки с ней всю жизнь.

Девчонки переглянулись, потом воззрились на Маню.

– Манюша, – спросила робко Марьюшка, – А я вот всё спросить хотела, а отчего у вас с Лукерьей промеж огородов два забора, у каждой свой? А не один, как у всех?

– Так надо, – стала вмиг серьёзной Маня, – А вы бы там поменьше ходили, по тропке той, глядишь и не случилось бы ничего.

Снова ничего не поняли Дуняшка с Марьюшкой.

– Мань, а нам-то как же жить теперь?

– Пока у меня поживёте, – ответила Маня, доставая из печи чугунок, – Ваши-то родные вас всё одно не признают, не увидят даже. Вы теперь вроде как на оборотной стороне.

– Где-е-е? – воскликнули в голос девчата.

Маня вздохнула, одёрнула передник, разложила на столе миски да деревянные ложки, почему-то четыре, после позвала:

– Суседко, айда обедать!

Девчонки замерли.

И тут из подпечека, покряхтывая и почёсываясь, вылез вдруг на свет Божий лохматый, тряпичный кулёк. Девки ойкнули и поджали ноги. Кулёк встряхнулся, развернулся и обернулся махоньким мужичком, с кустистыми бровями, из-под которых не видать было глаз, с небольшой бородкой, одетый в рубаху, подпоясанную верёвочкой, штаны да лапти.

– Зябко нынче чавой-то, – проворчал он, покашливая.

– Да ты что, сердешный, – всплеснула руками Маня, – Ещё с вечера пожарче истопила, вон Запечница та даже упарилась, в избу отдышаться вышла, в углу ночевала.

– Зябко говорю, – стоял на своём кулёк с бровями, – Ноги мёрзнут. И спал плохо нынче, ночь была дурная.

– А ты с нами отобедай, батюшко, – позвала его за стол Маня, – Да поведай, что за ночь така, отчего она плоха. Нам это оченно надо.

Суседко залез на лавку, взял ложку и заглянул в пустую миску:

– Дык чем угощать-то станешь?

– Ой, – спохватилась Маня, – Совсем заговорилась. Вот, каша у нас нынче.

Дуняшка с Марьюшкой заглянули в чугунок и удивлённо протянули:

– А кто же это кашу-то сварил, Маня? Мы ведь спали, а тебя не было.

– Дак Запечница постаралась, ишь какую вкусноту нам приготовила, отошла, видать, от обиды своей, я ж говорю. она долго не серчает, – довольно улыбнулась Маня.

Каша и впрямь хороша была – пшённая, жёлтая, запашистая, с кусочками оранжевой, сочной тыквы, да подтаявшим кусочком топлёного масла в ямочке, в самой серёдке чугунка. Девчонки сглотнули слюну и почувствовали, как у них заурчало в животах.

– Моя любимая! – захлопала в ладошки Марьюшка.

– Знаю, нянюшка твоя нынче такой же наварила, да только лжеМарья есть не желает, кричит, а работница ваша плачет, – ответила Маня.

– Ах, она… злыдня проклятая, мою нянюшку обижать! – Марьюшка помрачнела и сжала кулачки, – Да скоро ли мы вернёмся домой? И вернёмся ли?

– Чем смогу, помогу, авось наладится всё, – кивнула Маня на миски с кашей, – Ешьте давайте.

Девчонки взяли ложки и, косясь на мужичка, что росточком им был по колено, принялись есть. Суседко ел с удовольствием, покряхтывал и облизывал с обеих сторон ложку. Ножки его в лапотках не доставали до пола и он болтал ими под лавкой, до тех пор, пока наконец манин кот, притаившийся за лавкой и давно уж следивший за этими дрыганьями, не прыгнул, как охотник на одну ногу и не стянул с неё лапоток, а затем умчался с ним за печь.

– Ах, ты ж выхухоль мохнатая, – выругался мужичок, – Залягай тебя комар!

И, спрыгнув с лавки, побежал вслед за котом. Из запечья донеслось мурчание, рычание, ворчание и вскоре показался кулёк с лаптем в руке.

– А вот я тебе покажу, как хулюганить, ишь ты, – уже для порядку проворчал он, возвращаясь к столу.

– Маня, а это кто? – успела шепнуть Дуняшка.

– Дак Домовик это мой, – ответила с улыбкой Маня, – Он беззлобный, просто не выспался нынче, вот и ворчит. Я с ним побаять