Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

Закончив дело, и с довольным видом глянув на два ряда белоснежных простыней, наволочек да скатертей, работница подхватила под мышку корзину и, взяв под локоток Маню, поспешила в дом. Они вошли с заднего хода, и сразу попали в кухонку, минуя сени и горницу со спальнями.

– Сам-то нынче с утра в город уехал, и хозяйка с ним, а Марья спит ещё. Вот скоро встанет, так буду её кашей тыквенной кормить, – сообщила работница, разливая по чашкам ароматный напиток. Запахло смородиновым листом и мятой.

– Вот, на-ко, варенье из вишни, с малиной ещё есть, да не предлагаю уж, – оговорилась она, – Ты ещё по улице станешь ходить, продует не то тебя, распаренную.

Маня пододвинула к себе чашку с чаем, зачерпнула ложечку рубиновой сладости, с удовольствием пожевала:

– М-м-м, спасибо тебе, вкусно как, ум отъешь!

– Сама варила, – улыбнулась довольно работница.

– А что, – спросила Маня, прихлёбывая смородиновый чай, – Марья-то с Дуняшкой дружат?

– Дружат, – кивнула работница, – Они не разлей вода, не гляди, что Марья наша из семьи зажиточной, хорошие они люди, добрые, и нас работников не обижают.

Она снова перекрестилась частым дробным движением.

– Слава те Господи!

– А у Марьюшки-то шубка больно баска, – продолжила Маня.

– Не то слово! Хозяин с ярмарки привёз. Дак мы все любовались, разглядывали. Пуговки-то все как одна, ровно цветочки махонькие вырезаны, до чего искусно.

– Гдей-то видала я раньше такую шубёнку-то, – будто невзначай сказала вдруг Маня.

– Да где бы? – шумно отхлёбывая чай, спросила работница.

– Не у Лукерьи ли такая же была? – сморщила лоб Маня.

– Тьфу ты, – поперхнулась, было, работница, – Вспомнила не к месту ведьму старую. Откель бы у ей такая вещь? Она ж бедная.

– Это нынче она такая. А было время, что и они жили пусть небогато, но в достатке.

В эту минуту в кухню вошла, позёвывая, Марьюшка. Сонно потянувшись у двери, она вдруг замерла и бросила быстрый хищный взгляд на Маню, сидевшую в уголке у стола напротив окошка. Маня ответила ей прямым и внимательным взглядом, не отводя глаз.

– Ой, Марьюшка наша встала, завтракать будешь ли? Я каши сварила пшённой, с тыквой! – подскочила тут же к ней работница, захлопотала, погладила девушку по волосам.

На лице Марьюшки отобразилось отвращение, она с неприязнью отмахнулась от её рук, дёрнув плечом:

– Не хочу я эту кашу, фу.

– Да как же, – опешила работница и растерянно поглядела на Маню, – Ведь это ж твоя любимая, сладкая, со сливочным маслицем да медком.

– Говорю тебе, не хочу я этой твоей каши! Гадость какая! – грубо оборвала её Марьюшка.

В глазах работницы блеснули слёзы, она быстро отвернулась и промокнула их передником.

– Дак может чаю тады? – обратилась она вновь к Марьюшке, не понимая, что же такое случилось с её любимицей и умницей, ведь завсегда-то была она ласковой да приветливой, что кошечка.

– «Тады», – передразнила её Марьюшка, – Разговариваешь, как бабка старая.

Работница вспыхнула, прикусила губу и убежала за печь, загремев там чугунками.

Маня внимательно и неотрывно продолжала смотреть на Марьюшку, а глаза девушки тем временем из голубых сделались чёрными, как смола.

– А ты чего уставилась? – вскинулась она, было, и на Маню.

Но та глянула строго, и тихо, так, чтобы не услышала работница, но вместе с тем твёрдо ответила:

– А я тебя насквозь вижу, карга ты чёрная.

Марьюшка изогнулась, вздыбилась, рот её скривился в хищном оскале, глаза почернели ещё сильнее – бездонное, вечное, древнее зло глянуло ими на Маню, девка зашипела и, скрючив пальцы, двинулась на Маню. Та спокойно встала из-за стола, подошла ближе и, приложив ко лбу лжеМарьи три пальца, произнесла:

– Крест тебе дубовый, сатана, на прогонение.

Тут же взвизгнула Марьюшка, замахала руками и кинулась вон из кухни, а из-за печи испуганно выглянула работница, отодвинув цветастую занавеску, лицо её было опухшим от слёз:

– Что это там с Марьюшкой?

– Ничего, – махнула ладошкой Маня, – Схватилась, дурная, за горячий ухват да обожглась. До свадьбы заживёт, ты не переживай, милая. Ну, спасибо тебе за чай, а я пойду. Дела у меня.

Работница захлопала глазами, шмыгнула носом.

– Иди, иди, Маня, а я обед начну готовить. Надо мужиков кормить.

Маня накинула свой полушалочек да поклонившись избе и столу, вышла тем же чёрным ходом и неспешно направилась тропками к дому Дуняшки.

Глава 13

Хозяева огребались после ночной бури, снегом замело всю деревню по самые маковки. Маня ловко пробиралась к дому Дуняшки, где по тропочке, где возле плетня, и казалось отчего-то, что не идёт она вовсе, а летит над снежным покрывалом. Вот и домишко нужный показался. Маня отряхнула на крылечке ноги, потопала, обмела полынным веничком, приткнутым в уголке, валенки и постучалась в избу.

– Хозява, дома ль?

– Дома, дома, кто там? Проходи! – послышался женский голос.

Маня прикрыла за собой дверь и вошла. Огляделась в сенцах – морозно, тихо, чистенько. В избу вошла – тоже всё ладом, тихо, покойно.

– Маня, ты что ли? – подивилась мать Дуняшки, – Случилось чего?

– Нет, – покачала Маня головой, – Я мимо шла, да гляжу, чего-то тишина у вас. Везде люди огребаются, а у вашего дома никого. Я и подумала, ладно ли у вас, не прихворал ли кто?

– Нет, Манюшка, все живы-здоровы, слава Богу, – улыбнулась дуняшкина матушка, – Хозяин наш на работу ушёл, а я за хлеб да пироги взялась, Дуняшка вот встанет, её и отправлю снег убирать. Да что-то заспалась она сегодня, а я и не стала будить, пусть спит, пока спится, замуж выйдет, не до того станет. Да ты, поди, чаю хочешь? Давай я тебя напою.

– А давай, – кивнула Маня.

Она скинула полушалочек, присела за стол, щедро усыпанный мукой.

– Ты уж, не обессудь, вот на краешек тебя посажу, – оправдалась мать Дуни, – Видишь, стряпаю я.

– Ничего, мне хорошо.

Пока хозяйка хлопотала с чашками да плошками, доставая к столу варенье да баранки, Маня взяла яичко, что лежало на столе, задумчиво покрутила в руках, покатала меж ладоней, а после принялась вдруг возить его по столу, как заведённая. Мать Дуняшки остановилась, уставилась удивлённо на Маню, не говоря ни слова, лишь с любопытством наблюдая, что это она делает. А та вдруг подняла яичко над головой да и брякнула в пустую плошку, что на столе стояла. И вылилась из того яйца чёрная вонючая жижа, потянуло смрадом по избе. Мать Дуни замерла, открыв рот, ни слова не могла она вымолвить, лишь стояла да глядела то на Маню, то на склизкую болотистую жижу в плошке.

– Что же это, Маняша? – наконец произнесла она, указывая взглядом на стол.

– Плохо в доме у тебя, Полина, – сказала Маня, глядя дуняшкиной матери прямо в глаза, – Зло какое-то завелось.

Та ахнула и присела на лавку.

– Да какое же зло-то, Маня? И как мне быть, как дом да семью защитить?

– Подмена у тебя в избе, – только и успела ответить та, как раздался громкий хлопок, и из передней вышла в заднюю комнату Дуняшка. Лицо её было насупленным, губы крепко сжаты, а цепкий, исподлобья, взгляд неотрывно глядел на Маню.

– Зачем пришла? – спросила она хриплым, как спросонья, голосом.

– Да ты что, Дуняшка? – всплеснула руками мать, – Да нешто так можно говорить? Ступай-ка, умойся, чаю попей, да ступай двор убирать, тропку разгреби.

Дуняшка зыркнула на мать недобрым быстрым взглядом и направилась к рукомойнику, по-прежнему не отводя взгляда от Мани. Полина же, не замечая ничего, вновь обратилась к гостье:

– Маня, дак чего ты говорила там про подмену какую-то? Испужала прямо меня. Растолкуй, что за подмена такая?

– Сама скоро поймёшь всё.

Полина взволнованно заёрзала на лавке, поправила платок, встала, прошлась по избе, вернулась к Мане, что попивала чай, обмакивая баранку попеременно, то в чашку с чаем, то в плошку с вареньем.

– Маняша, да как же, ты хоть намекни, – подсела к ней дуняшкина мать, поглаживая по плечу, – Как же мне жить-то теперь, ведь из головы дума нейдёт, о какой такой подмене ты толкуешь? Нешто зло кто-то супротив нас