Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев
— С какой стати? — спросил Диоген.
Где-то там, во тьме, он рвался и бился о запертую дверь. Кричал, срывая голос.
Но кто слышит кричащих под водой?
Речь Луция оставалась совершенно спокойной, а глаза сухими, хотя он рыдал от отчаяния.
— Изменится, — снова пообещал Алатрион, — ты — моя награда за это дело. Я открою для тебя бездонные пределы знания. Я слышу все твои потаённые мысли, я смотрю твоими глазами, Луций. И при этом мне не нужно зеркала, чтобы увидеть твоё лицо там, в гостях у Плутарха. Восхищённо-глупое, я бы сказал. Совсем скоро сей знаток истории, как ему кажется, и ревнитель морали, перестанет представлять для тебя хоть какой-то auctoritas. Знаниями ты превзойдёшь его. И не только его. Ты ведь хотел учиться у риторов и философов? О тех знаниях, что я способен преподать тебе, они не в силах и мечтать.
Auctoritas — авторитет, влияние, образец для подражания, гарантия.
— Едва ли этого достаточно для обожания.
— Посмотрим.
Луций огляделся в таблинии. В поисках чего-нибудь тяжёлого. Потом ему захотелось разлить масло из лампы и поджечь. Но быстро расхотелось.
Он посмотрел на Алатриона. Тот улыбался.
«Играет. Для него это игра».
— Мы все пытаемся нащупать пределы своей свободы, — ответил стрикс на невысказанный вопрос, — и ты, и я.
— Зачем ты пил кровь этого юноши? Ты хочешь его убить?
— Ни в коем случае. Увы, он мне не принадлежит. Разве что — чуть-чуть. Но про «не пить совсем» она ничего не говорила. А эта кровь… Она прекрасна, Луций. Она не идёт ни в какое сравнение с тёмной рекой того урмиту, что подарил мне солнце. Эта божественная влага — настоящий ихор. В некотором роде. Он сам по себе открывает возможности, о каких я не мог и мечтать. Прежде не так-то просто было надеть поводки на домочадцев Салмонея. Или местных бедолаг. Но теперь… Как насчёт города, Луций? Попробуем?
Ихор — кровь богов.
Он вдруг помрачнел. Процедил как-то невпопад:
— Ах ты, ублюдок…
— Что? — спросил Диоген, жадно ловя любой, малейший признак ослабления поводка.
Алатрион встал. Прошёлся по комнате, скорчив злющую рожу, сжимая и разжимая кулаки.
— Недооценил… Думал, до последнего станет цепляться за эту соломинку…
— О чём ты?
— Девочка мертва, — мрачно проговорил Алатрион, — совсем. Окончательно.
«Девочка? Миррина?»
Нет. Диоген готов был поклясться, что тоже сейчас слышит некие несказанные слова. Имя. Другое.
Алатрион вновь сел за стол и позвал негромко:
— Ликимний.
Странное чувство. Он ведь по большому счёту даже влечения к ней почти не испытывал. Да, недурна собой. Владение ею, безграничное, доставляло удовольствие, глупо отрицать. Но она была нужна лишь для одного и предназначение своё исполнила.
Но она была его собственностью! Его творением, птенцом!
Они поплатятся.
Так как насчёт города?
Вошёл Ликимний. Диоген совсем не удивился, что тот услышал негромкий зов, хотя фармакопол находился на другом конце дома.
— Следи за парнем. Он скоро очухается, может начать чудить. Будь внимателен.
Горбун склонил голову.
«А что, этому бедняге, из которого ты ещё и, поди, целый кувшин крови высосал, нельзя вот так просто велеть уснуть и не дёргаться в путах? Его тебе приходится связывать?»
— Ты слишком громко кричишь, Луций, — сказал Алатрион, повернувшись к Диогену, — но мы с тобой отточим и эти навыки, обещаю. Но после. Сейчас нужно забрать, наконец, младшего. Эта возня слишком затянулась, пора заканчивать. А напоследок кое-кого наказать. Ты будешь сопровождать меня.
* * *
Такого ужаса Тиберий не испытывал, наверное, никогда в жизни. Даже в кастелле бревков. Ему будто голову стальным обручем сжали, он оглох, едва не ослеп, в глазах мерцало что-то ядовито-жëлтое. Обливаясь холодным потом, Тиберий куда-то бежал, орал. Его несла толпа, а ноги едва держали. Уже на выходе из театра он вспомнил про Руфиллу. Она осталась там, на верхних рядах. Некоторое время он прижимался к стене парода, пытаясь удержаться под напором обезумевшей толпы. Мысли путались. Его сейчас будто варвары конями рвали на части.
Бежать? Спасать свою драгоценную шкуру? Или выручать жену?
Он так ни на что не решился. Да и как прорваться сквозь обезумевшую толпу? Невозможно. Кому-то пару раз съездил по роже, получил в ответ. Но с места его не сдвинули. Он буквально слился с этой стеной, не оторвать.
Ему повезло. Руфиллу тоже вынесла толпа. Живую. Тиберий выл, выкликая имя жены. Она услышала. Бледная, насмерть перепуганная, в разорванной на спине столе — кто-то за неë цеплялся. Они коротко обнялись, а потом бежали.
В памяти не отложилось, как добрались до дома. Перед глазами всë тряслось, мельтешило.
Дома Тиберий запер входную дверь. Но засова ему было мало, он подтащил к ней тяжëлый стол и лихорадочно думал, чем бы его завалить.
— Тиберий, — всхлипнула Руфилла, — давай уедем? На мельницу?
— Как ты уедешь сейчас? — огрызнулся он, — там тварь эта! Пешком побежишь?
У них не то, что лошади, даже ослика не было. Только возчика нанимать. Какие в этом хаосе возчики?
Тиберий велел жене закрыться на втором этаже, а сам засел в таблинии. Стучал зубами, положив перед собой на стол спату. А чтобы сердце унять — выпил. Потом ещё. И ещë. К вечеру нажрался до невменяемого состояния. Как Руфилла выскользнула из дома, он не видел.
Зато заметил, как вернулась. Под утро. Легла в постель.
— Ты где была? — проговорил он заплетающимся языком.
— На таинстве.
— С этими своими изиачками? Что вы там делали?
— Тебе нельзя о том знать. Иди в гостевую комнату спать.
— Это ещё почему?
Он пожирал глазами грудь жены под тонким покрывалом. Вздымалась она весьма волнительно.
Чем они там занимаются, эти бабы? Он давно уже изводил себя, выдумывая всякие омерзительные развраты и оргии на мистериях Исиды. Может отдаются рабам или, ещё хуже — гладиаторам? А то и вообще — ослам. С этих изиачек станется.
Винные пары требовали немедленно восстановить мужскую власть, низвергнуть влияние этой бабьей сходки. Тиберий отшвырнул покрывало, навалился на жену, раздвигая ей ноги. Но не тут-то было. Руфилла хрупкостью не отличалась. Дама в теле. Тиберия она отпихнула, столкнула на пол.
— Нельзя!
