Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев
— Что случилось-то?
— Говорят, бес в человека вселился, — сказал один из мужчин, — язычники идола своего славили, бабу-демоницу, вот беса и вызвали.
— Что же теперь будет, Афанасий?
— Молитесь, братья и сёстры, — отвечал пекарь, — и укрепитесь сердцем. На всё воля и милость Господня.
— Ты видал ли, как злы римляне? Оружных людей на улицах не счесть.
В городе и правда было полно солдат. И «Бодрствующих» и стационариев. Видать, после того ужаса, что творился в театре, никому из них начальство не дало отдыха.
И все дёрганные, на взводе. Пока Афанасий до дома дошёл, трижды с расспросами прицепились. Кто таков? Куда идёшь и за каким делом?
— Харитон? Ты здесь ли? — позвала Евдоксия.
Из-за спин единоверцев выглянул рослый молодой мужчина.
— Здесь я, тётушка Евдоксия.
— Скажи, что начальники-то говорят?
— Да я ведь сам не знаю. Всю ночь по улицам ходили, с утра отсыпался.
Этот молодой человек был добровольцем, служившим в рядах «Бодрствующих», по ночам город от пожаров берёг. Мало кто из общины имел дело с властями, но Афанасий сам парня благословил. Занятие сие достойное, но самое главное — находясь поближе к начальству, Харитон мог вовремя упредить единоверцев, ежели язычники вознамерятся устроить очередные гонения.
Приходилось ему и людей бить, воров, застигнутых с поличным, да буйных пьяньчуг. Афанасий отпускал сии грехи, ибо во благо ближних они совершались, дабы не разоблачили римляне в Харитоне христианина.
— А что, если обвинят нас, как Матереубийца? — дрогнувшим голосом спросила одна из женщин.
Многие перекрестились. Вспоминали сейчас родичей, погубленных Нероном по облыжному обвинению в поджоге Рима.
— Я этого не допущу, — насупился Харитон.
— Против своих пойдёшь? — спросил кто-то из мужчин.
— Они мне не свои! — рассердился молодой человек.
— Ну будет вам! — повысила голос Евдоксия, — нашли время!
Афанасий не нашёл ничего лучше, чем процитировать Павла, послание к эфесеянам:
— Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных.
Он утешал и укреплял дух единоверцев, а сам не мог отделаться от мысли, что навряд ли ныне именно они в большей опасности, нежели те, кто остался в доме Софроники. Пока Палемон находился в её комнате, закрыв дверь, Афанасий расспросил Тзира, что это за женщина, которую они принесли и почему-то облекли в путы.
То, что старый воин кратко ему поведал, совсем лишило Афанасия покоя. Утешая единоверцев, он себя бранил, ибо сознавал — речи его стали путанными, рассеянными. Не мог отделаться от мысли, что не здесь ныне сейчас ему должно быть, а там, рядом с Палемоном, Дарсой, Мирриной и Тзиром. Ибо именно туда явятся духи злобы поднебесные. В том, что произойдёт сие, он не сомневался.
Утро, однако, всё расставило по своим местам. Господь ясно указал — оказался Афанасий на своём месте, там, где и следовало. Ибо едва забрезжил рассвет и настало время ставить хлеб в печи, в термополий вошёл Диоген.
Сердце пекаря забилось часто. Он вытер перепачканные мукой руки о фартук и сказал, не таясь:
— Вот и ты! Слава тебе, Господи, живой! Уж как мы перепугались-то! Куда же ты сбежал? — тут пекарь спохватился, — ведь, поди, не знаешь ещё? Спасли мы Миррину! С Божьей помощью!
Он хотел, совсем позабыв об осторожности, воздать хвалу силе молитвы, но осёкся. Луций повёл себя странно. Остановился на пороге, поморщился и приложил ладонь ко лбу, словно одолевала его сильнейшая головная боль.
— Да-да… Я рад… Я ненадолго. Только сказать. Афанасий, передай Палемону, пусть он выйдет прямо сейчас через Неапольские ворота. У первой гермы его будут ждать.
— Кто? — удивился Афанасий.
— Он поймёт, — ответил Луций и добавил, — не нужно брать оружия и никого с собой тащить. Пусть приходит один.
Сказав это, Диоген вышел прочь.
Афанасий выскочил за дверь и увидел, как Диоген быстро удаляется по улице. Как раз в сторону Неапольских ворот. Пекарь дважды окликнул Луция, но тот не остановился и не обернулся.
Афанасий снял фартук и поспешил к дому Софроники. Число солдат на улицах вроде даже и не уменьшилось.
Палемон, выслушав пекаря, поблагодарил его и велел возвращаться. А сам заглянул в дом, коротко сказал несколько слов Тзиру (и, как показалось Афанасию, кому-то ещё), после чего вышел и отправился на встречу.
В нескольких стадиях от города находилась развилка. По левую руку продолжалась до Византия Эгнатиева дорога, а направо сворачивал тракт до Неаполя, тоже весьма наезженный, ибо вёл в порт.
Здесь стояла герма, каменный столб с бородатой головой Гермеса, а рядом с ней, на обочине — реда. Возле неё, привалившись к ней спиной, ждал человек.
Алатрион.
Палемон осмотрелся. Иных угроз не обнаружил. Чуть поодаль, на пригорке, сидел мальчишка-пастух, возраста Дарсы. Свистел на флейте, а рядом паслись овечки.
Мусорщик приблизился. Алатрион тоже. Палемон теперь видел ясно — это та самая загадочная сущность, угроза, которую он учуял, но не смог в должной мере оценить тогда, когда они с Дарсой и Софроникой ехали из Фессалоникеи.
Стрикс. Бессмертное существо, напитанное силой. Разной. Палемон различал заёмную, что породила могущественную ночную тварь, забрав жизнь человека, а также иную, открытую им с Софроникой сознанием Гермионы. И вот эта, иная, позволяла стриксу безвозбранно находиться под солнцем.
Эмпусы, ламии, были Мусорщику знакомы. Он знал, как тяжело справиться с ними. Даже ему. Людям и вовсе не по зубам. Эта тварь — куда сильнее. Схватиться с ним — всё одно, что с парой взрослых ликантропов одновременно.
Терея одолеть ему помогли гладиаторы, отвлекли на себя. Бергея, мальчишку, по сути, он утихомирил с немалым трудом. Но сдаваться Палемон не собирался.
Алатрион тоже оценил противника по достоинству.
— Я знаю, кто ты, — сказал стрикс, — жаль, что мы встретились вот так. При иных обстоятельствах я задал бы тебе множество вопросов, и ты нашёл бы меня самым благодарным слушателем. Но, как видно, не судьба. У тебя есть то, что нужно мне. Отдай
