Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев
А потом завыла.
Афанасий за дверью перекрестился.
Софроника наклонилась к Гермионе, взяла в левую руку её длинные спутанные волосы и рванула их так, что эмпуса заскулила. Вдова молча смотрела на неё, а ту будто судорога скручивала. Она извивалась, как змея, несмотря на ремни и верёвки. Но молчала, изо рта вырывались не слова, а шипение.
От кровати, стола, стульев, сундука для платьев, полок на стене повалил сизый дым. Он медленно закручивался в воронку вокруг Софроники. Стены таяли на глазах. Как и верёвки, стягивавшие эмпусу. И ковёр. Все предметы исчезли.
На полу проступила невесть откуда взявшаяся мозаика. Вернее, не совсем мозаика. Она не походила на римскую — здесь была просто пёстрая галька, спиральными узорами вдавленная в застывшую хрисму.
Хрисма — известковая штукатурка.
Эмпусу больше ничего не сдерживало, но она осталась лежать и продолжала дёргаться и извиваться. Совершенно голая. Хотя в ковёр её Палемон заматывал одетую.
Одежда Палемона, простая эксомида, вся исполосованная и перепачканная кровью, однако, никуда не делась. Как и Софроники. Вернее, не совсем так. Вместо длинного женского хитона вдова была теперь одета в странное платье. Ниже пояса пышные, многоярусные красно-синие юбки. А сверху… доспех из начищенных бронзовых чешуек. И шлем с гребнем из конского волоса.
И руки были обычными. Не прозрачными.
У Палемона же откуда-то появилась львиная шкура, надетая на голову, как шлем.
А ещё куда-то пропал кот. И вместо него в сизом дыму проявились очертания призрачной человеческой фигуры… с крыльями за спиной.
Гермиона скулила, изо рта у неё текла слюна, окрашенная кровью, только та быстро сворачивалась, превращалась в зеленоватые хлопья. Софроника будто взглядом её жгла, отчего эмпусу корёжило ещё больше.
Вдруг в это пространство без стен, ничто посреди нигде, залитое бледным мерцающим светом, ворвался ветер. Сизый дым закрутился сильнее и перед Софроникой и Палемоном соткалась из него ещё она призрачная фигура.
Никто не произнёс ни звука.
Так прошла вечность.
А потом померк неземной свет, в мир вернулись краски. Вновь проступили стены, украшенные росписью, на которой коренастый мужчина поражал из лука трёх мужей на пиршественных ложах. Снова появились стол и стулья.
Эмпуса, завёрнутая в ковёр, извивалась на полу. Кот стоял от неё на почтительном удалении, но на всякий случай прижал уши, угрожающе поднял одну лапу и выпустил когти.
Софроника лежала на кровати, под одеялом. Палемон, будто очнувшись от странного оцепенения, бросился к ней, опустился на колени.
— Ты слышал… всё? — произнесла она слабым голосом.
— Нет, — признался Палемон, — не всё. Но достаточно, чтобы понять, с кем имеем дело.
— Они оба… у него… И Луций… Он знает… Как Луций в шесть лет… принёс мне игрушку, — она улыбнулась через силу, словно тяжело больная, — свою любимую…
— Не понимаю, — признался Палемон.
— Он хотел узнать, что написано в «Одиссее» такого, чего не рассказывают взрослые. Был уверен, что ему читают не всё, — она смотрела в потолок, продолжая улыбаться, будто это воспоминание было особенно приятным, — его педагог посоветовал ему принести жертву, чтобы боги добавили ума. Вот он и принёс.
Палемон тоже улыбнулся через силу.
— Они оба у него, Мусорщик. Бергей и Диоген. И он… силён. Накачан силой, будто эолипил Герона паром. И благодаря мальчику станет сильнее.
Эолипил — паровая турбина Герона Александрийского.
— Ещё посмотрим, кто кого.
— Другого не остаётся, — произнесла Софроника, — но я уже не смогу вернуться так скоро, чтобы помочь тебе. Если только…
— Что? — наклонился он к её лицу.
— Проводник… Если будет проводник…
Она таяла на глазах. Ксенофонт запрыгнул на её постель и заурчал.
— Не надо, Кадфаэль. Мне не поможешь. Выполни своё предназначение.
Она посмотрела на Палемона.
— Позови Миррину. Хочу проститься.
Палемон выскочил за дверь.
Когда он вернулся с Мирриной, та было бросилась к патронессе, но Палемон удержал девушку за плечи.
— Нет, девочка моя… — прошептала Софроника, — обнять меня ты не сможешь.
По щекам Миррины градом хлынули слёзы. От Софроники осталась лишь полупрозрачная оболочка.
— Сейчас я хочу рассчитаться с долгами, — сказала Софроника, — Миррина, в таблинии, на столе лежит свиток с завещанием. Этот дом и лавка теперь принадлежит тебе, позаботься о других слугах. Я хотела, чтобы вы вдвоём с Луцием получили моё наследство, но не судьба.
Миррина рыдала, размазывая слёзы по щекам.
— Борись, Мусорщик. Змея не должна их получить. Никого из них.
— Прощай, Владычица, — произнёс он печально.
— Ненадолго, Палемон… — последние слова уже были едва слышны, — ненадолго…
Фигура Софроники растаяла в воздухе.
* * *
Афанасий хотел остаться, но Палемон чуть ли не силой выпроводил его домой:
— День сегодня был тяжёлый, а что завтра будет, страшно и представить. Лучше пока отдохни.
— Я и тут могу, — сказал пекарь.
— Я не гоню тебя, — покачал головой Палемон, — и помощь твою приму с радостью. Но пока можно, лучше сходи домой. Родных проведай.
Афанасий пребывал в полнейшем смятении чувств. То, чему он стал свидетелем в последние дни, а особенно часы, могло выбить землю из-под ног у кого угодно.
— Как там она? — спросил он у Палемона.
Тот покачал головой и после этого ещё настойчивее принялся пекаря выпроваживать «отдохнуть». Афанасий понял, что от него ничего не добьётся, и подступился было к заплаканной Миррине, но и та ему ничего не сказала, лишь снова разрыдалась, оставив пекаря с подозрениями, что вдова умерла.
Выйдя из дома, он вспомнил о Фероксе и Ретемере, которым помогал выбраться из театра. Надо бы выяснить, как они, ведь оба ранены, и весьма серьёзно. К сожалению, он понятия не имел, где их сейчас искать. Там, в толчее и суматохе, стремясь вернуться обратно в театр, он перепоручил заботу о раненых буквально первому встречному, кто, как ему тогда показалось, столь же неравнодушен к страданию ближнего, хотя и не христианин. Просил помочь им добраться до дома Мофия Эвхемера.
Однако, как выяснилось, врач их не видел. В тот день ему пришлось оказывать помощь многим людям, но среди них не было доктора и гладиатора. Афанасий корил себя и рвался искать, но домашние не пустили.
Они, а также все соседи, братья во Христе, встретили главу общины в большом страхе. Никого из них,
