Реанимируй моё сердце - Галина Колоскова
Работаю на износ, доказывая всем — и в первую очередь себе — что я здесь не случайно.
Дверь приоткрывается.
— Арина Сергеевна? — в проёме стоит Станислав. Он уже без халата, в тёмном джемпере и брюках. Выглядит… проще, без отстранённости руководителя. — Вы свободны?
— Да, вроде бы, — пытаюсь улыбнуться, но получается слишком натянуто. — На сегодня всё.
Он улыбается и меня вновь посещает чувство, что Станислав в курсе каждого моего шага.
— Я знаю одно место недалеко отсюда. С приличной кухней. Не хотите составить компанию? Без разговоров о работе. Просто поужинать.
Предложение застаёт меня врасплох. Ужин? С начальником? В моём нынешнем состоянии это кажется опасной авантюрой. Я устала, я уязвима. Любое неверное слово, любой неудобный взгляд могут меня ранить. Хмурюсь, растянув губы в улыбке. Представляю, какой идиоткой я сейчас выгляжу.
— Не уверена, Станислав Борисович… Я, наверное, не лучшая компания сегодня.
— Именно поэтому и стоит пойти, — он говорит это настолько уверенно, что возражения тают. — После такого дня нельзя оставаться в одиночестве. Это непродуктивно. Я, кстати, Станислав. Вне стен клиники.
Я смотрю на его спокойное, открытое лицо. На глаза, в которых нет ни жалости, ни расчёта. Есть лишь понимание. И что-то ещё, что заставляет моё сердце сделать непривычно громкий удар.
— Хорошо, — запинаюсь, вспомнив, во что я одета. Офисный сухарь. Нужно хоть макияж поправить. — Только дайте мне пять минут.
Он делает шаг к двери, ещё не дослушав фразу, словно предчувствует моё желание.
— Я подожду у выхода.
Небольшой итальянский ресторан в двух кварталах от клиники. Не пафосный, а уютный. Тёплый свет, кирпичные стены, запах чеснока, базилика и древесной корки от печи для пиццы. Никто не бросается к нам с подобострастными улыбками. Нас провожают к столику в углу, где никто не побеспокоит.
Я снимаю пиджак. Становится легче дышать. Станислав заказывает напиток. Не вычурно дорогой, а просто хороший, итальянский.
— За новый этап, — он поднимает бокал. Взгляд чёрных глаз тёплый, прямой.
— За новый этап, — я чокаюсь с ним. Стекло издаёт нежный звон. Первый глоток обжигающе-тёплым потоком растекается по телу, снимая часть напряжения.
Мы молчим несколько минут. Неловкости нет. Есть странное чувство передышки. Я словно выбралась из зоны боевых действий и наконец-то могу выдохнуть. Расслабляюсь, опустив плечи и вытянув под столом ноги.
— Спасибо, что пригласили, — не могу сдержать довольной улыбки. — Вы были правы. Одиночество сейчас — мой худший враг.
— Я через это проходил, — он берёт кусок хлеба из плетёной корзинки. — Не в таких, конечно, масштабах. Но когда рушится привычный мир, самое страшное — остаться наедине со своими мыслями. Они начинают пожирать тебя изнутри.
Дышу через раз. Мне интересно узнать хоть какие-то подробности из жизни соседа.
— А что было у вас? — спрашиваю осторожно.
Он ненадолго задумывается.
— Предательство партнёра. Не личное, деловое. Мы строили клинику с нуля, вдвоём. А потом он попытался провести рейдерский захват, используя мои слабые места. Оказалось, что человека, которого я считал братом, интересуют только деньги.
— Боже… Представляю, каково это.
Я говорю совершенно искренне. Перед глазами возникает усмехающееся лицо Снежаны.
— Да. Было больно. И одиноко. Я надолго закрылся, перестал доверять людям. Потом понял, что это тупик. Так можно сойти с ума. Надо было собирать себя по кусочкам. И я собрал. Создал новую клинику. Уже один. И с новыми правилами.
Его история отзывается во мне глубоким эхом. Он не говорит: «Я понимаю тебя». Он показывает, что прошёл свой ад. И это честнее любой жалости.
— А почему вы решили помочь именно мне? — задаю вопрос, который вертится на языке со дня в больничном сквере. — Вы могли найти кого угодно. Без моего багажа проблем.
Он откладывает вилку и внимательно смотрит на меня. Взгляд чёрных глаз становится очень серьёзным.
— Потому что я давно за вами наблюдал, Арина. Не в смысле слежки, — он усмехается, видя моё удивление. — Я имею в виду профессионально. Ваше выступление на кардиофоруме три года назад, где вы разнесли в пух и прах устаревшую методику, которую все продолжали использовать. Ваша статья о психологической реабилитации кардиобольных. Та операция на сердце новорождённого, о которой писали все медицинские издания… Я видел в вас не только блестящего хирурга. Я видел мыслящего, чуткого врача. Таких, к сожалению, мало. И когда я задумал это направление, понял — оно должно быть вашим.
У меня перехватывает дыхание. Все годы, пока я выкладывалась на работе, пытаясь доказать свою состоятельность в большой медицине, он видел во мне не просто «женщину-хирурга», а высококлассного специалиста. Поддерживал мои идеи.
— Я… я даже не догадывалась, — голос срывается. — В моей больнице ценили только скорость и количество операций.
— Знаю. Потому и не предлагал вам перейти раньше. У вас была устроенная жизнь. Счастливая, как казалось, семья. Я не имел права в неё вторгаться, — он делает глоток. — Восхищался вами издалека. Вашей силой, умом. И… вашей стойкостью. Ваше умение принимать удар, вызывает уважение.
Между нами повисает напряжённая пауза. Воздух кажется густым и сладким, словно вино. Его слова падают на благодатную, изголодавшуюся по доброму слову почву. Между нами проскакивает искра, тихая, но невероятно яркая. Я физически ощущаю лёгкий ток, пробежавший по коже.
— Спасибо, — шепчу, отводя взгляд. Мне страшно смотреть на него. Страшно, что Огнев увидит в моих глазах глубину боли, незащищённости и… зарождающуюся надежду. — Вы не представляете, насколько важно мне сейчас это услышать.
Мягкая улыбка освещает мужественное лицо, но глаза остаются серьёзными.
— Говорите, когда будет нужно. Я всегда готов выслушать. Без оценок и советов, если они не нужны.
Мы продолжаем ужин. Разговор течёт легко, непринуждённо. Мы говорим о книгах, о путешествиях, о музыке. Оказывается, мы оба любим старого, доброго Цоя и ненавидим шумные тусовки. Он рассказывает забавные случаи из практики, и я впервые за долгие недели смеюсь по-настоящему. Смеюсь, а не истерю в подушку.
Я смотрю на него и вижу не начальника, не спасителя, а человека. Сильного, умного, прошедшего через боль, но не ожесточившегося. Бальзамом на душу ощущение, что впервые за последние дни
