Его версия дома - Хантер Грейвс

— Неужели у нашего дорогого генерала появилась совесть? Или он просто боится, что мы передумаем? — проворчал я в трубку, но внутри всё пело. Эти деньги пахли не просто новым оружием — они пахли возможностями. Возможностью нанять ещё десяток головорезов, купить пару бронированных внедорожников и, может быть, даже позволить себе ту яхту, на которую я заглядывался. И, конечно же… семья.

Я делаю все для своей семьи, чтобы мои дети и любимая жена были в достатке. Я заботливый отец и муж. Я строю для них…

— ПАПА, НЕТ! ОТСТАНЬ! Я БОЮСЬ!

Детский визг, пронзительный и настоящий, будто раздался прямо в салоне. Он ударил по барабанным перепонкам, физически больно.

— Коул, прекрати! Ты пугаешь его! Это уже не нормально! Ты же видишь — он тебя боится! — голос жены, холодный, как сталь, и острый, как бритва.

Мир за стеклом поплыл. Вместо дороги — стена гостиной. Вместо руля — маленькие, трясущиеся плечи сына. Я чувствовал под пальцами ткань его футболки, его содрогание от каждого моего прикосновения. И чем больше я тянусь к своему сыну, тем дальше он… Нет, нет, НЕТ!

— Твою мать! — Моё тело среагировало раньше сознания. Руки дёрнулись, с силой выкручивая руль. «Тахо» рванул влево, с воем сорвался на обочину. Гравий забарабанил по днищу, как пулемётная очередь. Машину развернуло, её занесло, и на мгновение я увидел в боковом окне не пейзаж, а своё собственное искажённое отражение — дикое, обезумевшее.

— Коул! Что случилось!? Ты в порядке?! — Голос Керта в трубке был резким, как команда на поле боя. В нём не было паники, только мгновенная готовность к худшему.

Я судорожно рванул руль обратно, выравнивая внедорожник. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Я дышал так тяжело, что в ушах звенело. В салоне пахло страхом.

Моим страхом.

Я давно отключил это чувство. Вырезал его, как гнилую плоть, и выбросил на помойку вместе с другими ненужными атрибутами слабости — совестью, сомнениями, жалостью. Но ПТСР тебя об этом не спрашивает. Ему плевать на твои решения. Он вгрызается в подкорку, вскрывает давно зарубцевавшиеся швы и выворачивает наружу то, что ты так тщательно хоронил.

— Да, блять… — прошипел я, и мой голос прозвучал не моим — хриплым, надтреснутым, голосом того солдата, который остался там, в пыли и пепле. — Всё... Всё в порядке. Просто... чёртовы... флешбэки. Каждое слово было кляпом, который я выплёвывал с кровью. Унизительные, слабые, непозволительные слова. Слова, за которые в моём мире срывают погоны. А я — не просто солдат. Я — глава ЧВК. Я — кормилец. Тот, кто создаёт семьи, а не разрушает их.

Иронично, Коул.

Тишина в трубке была густой, вязкой, как смола. Она заполняла салон, давила на барабанные перепонки. Кертис молчал, и в этой тишине звучало всё: его диагноз, его пронзительное, хирургическое понимание. Он всё понял. Конечно, блять, понял. Гребанный вояка с дипломом психиатра, который смотрит на тебя не как на командира, а как на клинический случай. Как на экспонат в музее собственных кошмаров.

— Коул, — его голос был тихим, но твёрдым. — Никто не заслуживает проходить через это в одиночку.

— Я не один! — отрезал я, и в голосе снова зазвучала сталь. — У меня есть семья. Обязанности. Я — глава. И я не позволю призракам диктовать мне правила.

Я бросил телефон на сиденье. Дрожь в руках наконец утихла, подавленная силой воли. Да, были моменты слабости. Вспышки. Но разве тот, кто заботится, кормит, защищает — разве он монстр? Нет. Монстр — это тот, кто бросает. Кто уходит. Кто отказывается бороться.

Все они уходили. Слабые. Гнилые. А я оставался. Я — скала, о которую разбиваются их хрупкие миры. Я — огонь в очаге, который никогда не гаснет, даже когда весь дом выгорает дотла. Мужчина? Нет. Я — столп. Тот, кто держит небо, чтобы у них над головой была крыша. Тот, кто пачкает руки в грязи и крови, чтобы их собственные ручки оставались чистыми. Я не просто люблю. Я принадлежу им. Всецело. Без остатка. Это они не понимают. Это они не ценят.

Я таскал этот ад в себе, как раскаленное железо в груди. И за что? Чтобы в конце конца оказаться в пустом доме? С тишиной, которая звенит, как набат сумасшедшего?

НЕТ.

Мой долг — быть счастливым. Моя святая обязанность — иметь семью, которая будет дышать мной, жить мной, будет мной. И если для этого нужно сломать несколько кукол, пока не найдется та, что не треснет… Так тому и быть. Я — алхимик, сплавляющий боль в любовь. Страх — в преданность. Я создам свой Эдем из праха и костей, если понадобится...

Мои руки сжимают руль до боли.

Суставы белеют. Металл скрипит под пальцами. Боль — острая, ясная, честная. Она впивается в нервные окончания и кричит: «ТЫ ЖИВ!» А если ты жив, ты можешь чувствовать. А если ты можешь чувствовать… ты можешь любить.

И я буду любить. Так сильно, что сломаю все кости той, что достанется мне. Так неистово, что выжгу все ее страхи каленым железом своей воли. Так вечно, что даже смерть не разомкнет эти объятия.

Особняк впереди. Не дом. Храм. Храм моей будущей семьи. Моей вечной, насильственной, прекрасной любви.

И я его верховный жрец. И палач. И Бог.

_________________________________________________________________________________

Хорошая дорога кончается, когда я сворачиваю направо и дорожка ведет меня чуть ли не в чащу соснового леса. Деревья здесь до жути высоки, их кроны мешают лунному свету попадать на землю. Одновременно пугающе и волшебно, особенно зимой. Хорошо, что она не за горами. Мои дети обожают это волшебное время года.

Сосны, словно молчаливые стражи, пытаются скрыть то, что находится в их сердце. Но я позволяю им здесь расти. Все, что существует на этой гребанной земле благодаря мне. Потому что я разрешил и позволил.

Тишина здесь — часть меня.

Особняк Мерсер вырастает из чащи внезапно — чертовски огромное и длинное здание из темного стекла, пуленепробиваемого, кстати. Все ради безопасности. Я не позволю старым ошибкам вновь всплыть и сломать меня.

Необработанный бетон цвета мокрого пепла тянется и кажется бесконечным. Архитектор сказал, что «дом должен вырастать из земли, как скала». Я посмеялся над ним, ведь природа творит уродства, а моя крепость это творение моей воли. Вмурованная в плоть леса.

По периметру дома маленькие красные точки, заметны только тогда, когда ты знаешь