Его версия дома - Хантер Грейвс
На полях рядом с описанием внешности героя — «шрам? глаза?» и стрелка к моему имени.
Она не просто читала мрачные романы. Она вписывала меня в них. Делала меня героем, антагонистом, объектом страха и желания в этих выдуманных историях.
— Точно не нормальная, — прошептал я, но в голосе не было ни осуждения, ни страха. Было потрясённое, леденящее признание. Признание масштаба.
Я закрыл книгу, оставив в ней закладкой тот самый розовый силиконовый «свидетель». Положил её обратно на подушку, рядом с её спящей головой. Этот маленький, пошлый предмет рядом с её дикой, всепоглощающей фантазией был одновременно нелепым и откровенным. Всё в ней было таким — грубым, прямым, лишённым фальши. Даже её безумие было честным.
Джессика зажала одеяло между ног и выгнула спину, коротко, сдавленно постанывая во сне.
Всё. Я больше не мог.
Её упрямство, эта слепая, идиотская тяга лезть в самое пекло, её наглая одержимость, разложенная по полкам, как досье...
Один раз. Один раз, и хватит. Пусть это будет наша плата. Моя — за вторжение. Её — за то, что вскрыла мою жизнь, как консервную банку.
Я протянул руку. Пальцы скользнули по её волосам — не поглаживая, а почти что хватая, запутываясь в этих рыжих, чёртовых волнах, сжимая их в кулаке, чтобы почувствовать хоть какую-то опору в этом безумии. Потом кончики пальцев — вниз, по обнажённому предплечью, где проступали жилки, по боковой линии тела, скрытой футболкой, по бедру, такому крепкому и живому под тонкой тканью.
Я не ожидал, что даже это — это едва ли прикосновение — заставит внутри всё взвыть. Всё, что пытался себе доказать — разница в возрасте, должность, эти хлипкие моральные барьеры, — рухнуло с одним звуком: с тихим, влажным всхлипом, который она издала, когда моя ладонь легла на её талию.
Она не просто лезет в мою жизнь — она вскрывает мне душу, как ножом, и заставляет чувствовать то, что должно было сдохнуть и сгнить в афганском песке. Я, взрослый мужик, бывший медик, заместитель главы ЧВК, сижу на краю постели у спящей девчонки, как какой-то извращенец. Как Коул. Как он.
Пока не поздно. Пока я не стал им по-настоящему.
Я встал с её постели так резко, что пружины жалобно заскрипели. Каждая клетка тела рвалась назад, к её теплу, к этому безумию, но ноги несли меня прочь. К выходу. К холодному воздуху. К нормальности, которой для меня больше не существовало.
— Мистер Ричардсон?
