Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага
Справившись с легкой затуманенностью в мыслях, которую я мог объяснить лишь побочным действием препарата, я понял, что мы двинулись дальше и остановились посреди одного из коридоров, соединявших два зала. Арсуага смотрел на меня, словно чего-то ожидая, но я не знал, что сказать, так как вопрос его не дошел до моего сознания. Тогда слово взял он:
– Если ты хочешь знать, почему тебя привлекают женщины, – заметил он, – спроси себя, что у них общего.
– Не понимаю, к чему ты клонишь, – ответил я, пытаясь сориентироваться в пространстве.
– Я говорил о том, что представление о женщине в процессе развития истории искусства меняется сильнее, чем представление о мужчине. Это мое мнение.
– Ясно, – сказал я.
– Женский канон, – продолжил он, – более вариативен, но за всем этим разнообразием должно быть нечто неизменное. Это не может быть только культура, должен быть еще и биологический фактор. Понимаешь, о чем я?
– Более-менее.
– В таких вопросах люди часто впадают в крайности: одни все объясняют с позиций культуры, другие – с точки зрения биологии. Культура – это просто еще один слой. Скажу так: у нас есть глаза и есть микроскопы, которые позволяют нам видеть то, что глазу недоступно. Глаза – это биология, а микроскоп – культура. Ясно?
– Ясно, – кивнул я, довольный тем, что палеонтолог наконец-то сосредоточился на мне, пока его жена и архитектор, чуть отстав от нас, увлеченно беседовали.
– И все-таки, что же делает мужчину привлекательным для женщины, а женщину – для мужчины?
– Если спросишь меня, я не знаю; если не спросишь меня, то я знаю, – стал кривляться я, пародируя ответ святого Августина о времени.
– Возможность размножения, – продолжил палеонтолог, пропустив мою шутку мимо ушей. – Сексуальная привлекательность тесно связана с фертильностью. Следуя этой задаче биологического характера, выбираешь ты и выбирают тебя, без оглядки на культурные тенденции.
В этот момент моя десна«вскрылась», если такой глагол имеет право на существование, и оглушительный импульс, идущий от зубного нерва, начал посылать сигналы Морзе в мозг. Меня охватила паника.
– Что-то не так? – спросил он.
– Все в порядке.
– В таком случае идем смотреть«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса.
По пути мы остановились у«Адама и Евы» Дюрера.
– Только посмотри, как это современно, – воскликнул Арсуага. – Они все еще не съели яблоко.
– А яблоко символизирует секс? – спросил я.
– Обрати внимание, – ответил он, игнорируя мой вопрос, – на жир и мышцы.
– Жир и мышцы, – повторил я. – Ладно.
Я притворился, что смотрю на«Юдифь» Рембрандта и «Три грации» Рубенса, но, по правде говоря, у меня искры из глаз сыпались от боли, – надо было захватить с собой еще одну ампулу «Нолотила». Позже, после очередной «отключки», я обнаружил себя стоящим перед двумя «Махами» кисти Франсиско Гойи. Понятия не имею, как долго я шел от голландского художника к испанскому.
– Вот и решение загадки, – донеслись до меня воодушевленные слова палеонтолога. – Жир и мышцы. Обрати внимание на пропорциональное соотношение талии и бедер на картине«Маха обнаженная».
Я посмотрел.
– Подобное соотношение несет в себе идею плодовитости, и эта константа сохранилась в представлениях людей с древнейших времен вплоть до наших дней. Мы видим женщину, способную к деторождению, в период овуляции. Все остальное можно изменить, следуя течениям моды, но не тот факт, что у мужчин больше мышечной массы, в то время как в женском организме выше содержание жира. Можно изменить количество жира или мышц, но не то, как они распределяются в нашем теле. И именно благодаря этому мы можем наблюдать столь привлекательные для нас, мужчин, женские формы. Разве это не удивительно?
– Что именно?
– Половой диморфизм.
– Да, – сказал я.
– У каждого вида есть свои отличительные половые признаки. Я объясняю, какие характерны для нас. И это мы еще даже не коснулись современного искусства. Вспомни женщин Модильяни.
– О, Господи, женщины Модильяни, – прошептал я, скорчившись от боли.
Глава пятая
Революция малого
Как-то, в середине ноября, я получил от палеонтолога электронное письмо, в котором он назначал мне встречу в девять часов утра у мадридского рынка Чамартин. Он писал, что вернулся из Дублина и направляется в Бургос, но у него есть три часа, чтобы кое-что мне показать.
Я увидел, как мой приятель выходит из машины с ловкостью подростка, и мне он показался счастливым и жизнерадостным. Поездка в Дублин пошла ему на пользу. Когда Арсуага счастлив, с ним очень легко общаться, а к его красноречию добавляется сострадательный юмор – сострадательный по отношению к человечеству и его производным.
После сдержанных приветствий мы вошли на рынок и сразу же остановились перед прилавком, пестрящим многообразием форм и оттенков. Здесь были аккуратно разложены фрукты, овощи, бобовые, корнеплоды. По яркости и пестроте этот прилавок мог бы соперничать с флагом любой страны мира: красный, желтый, синий, коричневый, фиолетовый, зеленый, оранжевый…
– Хотя мы собираемся говорить об эпохе палеолита, все, что ты здесь видишь, типично для неолита в том плане, что все это было культивировано человеком, – заметил Арсуага.
– Выходит, культивированный латук может стать флагом эпохи неолита? – попытался сострить я, однако мой комментарий был встречен совершенно равнодушно.
– Давай-ка сосредоточимся, – предложил профессор.
Как я уже говорил, мы остановились перед большим овощным прилавком на углу, где работали пять или шесть человек, и вскоре наше присутствие стало их удивлять: мы стояли напротив друг друга, а в нескольких сантиметрах от рта палеонтолога находился магнитофон. Я разместил его так близко, опасаясь, что окружающий шум помешает мне уловить точный смысл слов моего приятеля. Мы были двумя чудаками, распугивающими клиентов, но, похоже, я единственный обратил на это внимание, поскольку профессор был погружен в свои мысли и совершенно не замечал, как странно мы выглядели со стороны.
Шли минуты, давка нарастала, крики становились все громче, и мне пришлось подойти поближе к палеонтологу, чтобы как следует его слышать. Из одного конца овощного прилавка в другой с криками носились продавцы, требуя у коллег то килограмм репчатого лука, то пучок лука-порея. Непрерывный звон кассовых аппаратов давал представление о том, с какой радостью деньги переходят из карманов покупателей в карманы их поставщиков. Покупатели поглядывали на меня и палеонтолога, гадая, вероятно, не являемся ли мы
