Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага
Я прочитал его письмо с мобильного телефона рано утром, когда гулял по пляжу Агилар, расположенному в Мурос-дель-Налон, в Астурии. Отметив сводчатое строение своих стоп, я изучил их внутренние и внешние своды и удостоверился, что действительно приземляю ногу на пятку, а импульс от этого удара передается передней опоре через подъем, достигая пальцев ног, особенно большого пальца, который, подобно пружине, двигает ногу вперед. Двуногость показалась мне грамматическим чудом, словно все эти движения от задней части стопы к передней можно было синтаксически проанализировать как предложение: существительное, глагол, прямое дополнение. Я подумал, что больше никогда не буду ходить абы как.
Позже, дома, я нашел на компьютере ту самую песню Lucy in the Sky With Diamonds и много раз ее переслушивал, расхаживая по комнате из угла в угол.
Picture yourself in a boat on a river, with tangerine trees and marmalade skies. Somebody calls you, you answer quite slowly, a girl with kaleidoscope eyes.
(Ты нарисуй себя в лодке на речке, Кругом мандарины, а свод – мармелад. Кто-то окликнет, ты тихо ответишь, Девчонка, чей радужен взгляд.)[10]
Потрясающе!
Глава четвертая
Жир и мышцы
Как-то в сентябре палеонтолог назначил мне встречу в восемь часов утра у входа в зал Иеронима Босха в музее Прадо. Я был рад получить от него весточку, ведь мы не общались с момента нашего разговора о Люси, но ответил, что пинакотека (именно это слово пришло мне на ум) открывается только в десять часов. Арсуага сказал, чтобы я не беспокоился, он обо всем позаботится.
– Будь на месте в восемь.
Влиятельные представители вида Homo sapiens, подумал я, оказывают друг другу много услуг.
За день до встречи у меня разболелся зуб, не дававший мне покоя уже несколько месяцев. Я позвонил стоматологу, и тот сказал, что у него есть окно как раз в то время, когда мы должны были увидеться с Арсуагой. От похода к дантисту я отказался из опасений пропустить встречу с палеонтологом и после прескверной ночи, перед выходом из дома, выпил ампулу «Нолотила», которую хранил в потайном ящике с отварами против болей и тошноты (а также на случай самоубийства). По правде сказать, эти ампулы предназначены для инъекций, но в крайних случаях их можно принимать перорально. Лучше всего подержать содержимое во рту некоторое время: так препарат всасывается через слизистую и достигает болевых центров за считанные секунды.
Утренний воздух, и без того освежающий, как бывает в это время года, хорошо бодрил, и я шел по своей улице к метро, чувствуя, как немеют десны под действием принятого мной препарата. «Все будет хорошо!» – пообещал я себе в вагоне метро, пробегая глазами последние записи в красном блокноте, купленном когда-то в Буэнос-Айресе.
По привычке я прибыл в условленное место на полчаса раньше и обошел окрестности, внимательно следя за тем, как молекулы метамизола натрия, входящего в состав «Нолотила», пробегают по бороздам моего мозга, где только что начал вырабатываться гормон счастья, известный как эндорфин, если таковой вообще существует. Охватившее меня чувство умиротворения побеждало тревогу. Затем я впал в состояние задумчивости и уже собирался зайти в церковь «Лос-Иеронимос», чтобы немного поговорить с самим собой («тот, кто говорит наедине с собой, надеется однажды поговорить с Богом»), но удержался, опасаясь наткнуться на какого-нибудь литературного критика, который потом непременно напишет обо мне в социальных сетях.
Ровно в восемь часов я прибыл в условленное место и увидел палеонтолога, направлявшегося ко мне в сопровождении неизвестной дамы. Поравнявшись, мы пожали друг другу руки, и он представил нас:
– Лурдес, моя жена. Хуанхо.
Я вежливо поприветствовал Лурдес, но мне не понравилось, что он пришел с ней, – это не семейное дело. С первых встреч между нами с Арсуагой выстроились отношения двух гетеросексуальных мужчин, и они работали. Так зачем же их менять? Мне казалось, что палеонтолог нарушил негласный договор, который, вероятно, существовал исключительно в моей голове. В конечном счете присутствие Лурдес вызвало во мне, вдобавок к заниженной самооценке, защитную реакцию в виде ревности. В один прекрасный момент, когда мы ходили по музею Прадо, я подумал, что он бросит меня, чтобы посвятить себя ей.
Двери пинакотеки (снова пинакотека) открыл нам Виктор Кагеао, архитектор галереи, который также будет сопровождать нас в процессе экскурсии и с которым Арсуага постоянно обменивался мнениями о последних изменениях в музее. Отозвав палеонтолога чуть в сторону, я попросил его не тратить время на болтовню с архитектором, так как это отвлекает нас от цели, какова бы она ни была, – я все еще не знал о ней. Он посмотрел на меня как на грубияна и сказал:
– Дружище, нам оказали услугу, впустив в музей в такой час.
Я решил покориться и присоединился к группе, стараясь выглядеть естественно. Наши шаги гулко отдавались в пустых галереях. Я никак не мог выбросить из головы концепцию ДВУНОГОСТИ и мысли о своем «Я». Так мы и ходили – четверо ДВУНОГИХ в поисках знаний.
Совершенно неожиданно мы попали в круглую комнату, известную как Sala de las Musas[11], потому что в ней размещались девять муз, каждая на мраморном постаменте: Каллиопа, Клио, Эрато, Талия… Палеонтолог объяснил, что эти статуи когда-то украшали Виллу Адриана.
– Того Адриана, – добавил он, – о котором говорится в«Воспоминаниях Адриана», переведенных Кортасаром.
В сущности, он имел в виду роман Маргерит Юрсенар[12], переведенный на испанский язык аргентинским поэтом.
– Но эти музы, – заключил он, прежде чем мы начали останавливаться перед каждой из них, – полностью одеты, поэтому сегодня они не представляют для нас интереса.
Как я уже отметил, мне не было известно, зачем мы пришли в этот музей, но, дабы не попасть впросак, я решил не задавать лишних вопросов.
Мы продолжали ходить из зала в зал, а наши шаги разносились эхом вокруг. Мы с Лурдес хранили молчание, в то время как Арсуага оживленно беседовал
