Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага
– А существует ли четкая граница между джунглями и саванной? – спросил я.
– Нет, между ними плавный переход. Но в саванне, как я уже говорил, произрастает зерно, для обработки которого требуются ловкие руки. Шимпанзе или горилла не могут взять фисташку, ведь у них не развит хватательный аппарат. У всех приматов большой палец на руке противопоставлен остальным, но у обезьян он выглядит крайне забавно и из-за длины руки слишком далеко отстоит от подушечки указательного пальца. Рука шимпанзе напоминает крюк.
– Зато они без проблем повисают на ветке.
– Некоторые авторы, – продолжил Арсуага, – объясняют появление новых видов пищи отличительными особенностями человека: к примеру, ежевика, как и большинство ягод, растут на кустах. Таким образом, мы переходим в мир мелких по размеру фруктов и злаков, где отпадает необходимость в массивных передних зубах, а вот пальцы, чтобы хватать, и моляры для пережевывания этих самых фруктов и злаковых оказываются очень кстати. Вдобавок тебе не нужно лезть на дерево, ведь ягоды находятся на удобной для тебя высоте.
– Что еще ожидает австралопитека, покинувшего джунгли и отважившегося на исследование саванны?
– Свет. В тропическом лесу ни один фотон не достигает земли: все они рассеиваются где-то на своем пути. И это объясняется активным потреблением солнечного света листвой на деревьях. В тропическом лесу темно, почти как в тюрьме, в отличие от луга, где всегда много света. Австралопитеки предпочитают дневной свет.
Пока я размышлял о том, как мы узнали о существовании солнечного света, Арсуага повернулся к прилавку с фруктами и овощами, у которого мы стояли уже целый час, и восторженно воскликнул:
– Фруктовый прилавок – это нечто совершенно поразительное!
– Да, – согласился я.
– Смотри, – добавил он, – мы собирались совершить прыжок в неолит, но вместо этого, пожалуй, оставим австралопитека и обратим наш взор наHomo erectus[14].
– Так даже лучше, – заключил я, – немного порядка не помешало бы.
Тогда палеонтолог повернулся ко мне и сказал недовольно:
– Послушай-ка, что это ты имеешь в виду? Это тебе не сказки. Хочешь сказок, почитай книгу Бытия, а эволюцию нельзя вписать в структуру рассказа: здесь нет завязки, кульминации, развязки. Эволюция – это мир хаоса.
– Разве в процессе эволюции одни события не следуют за другими? – наивно спросил я.
– Совершенно необязательно. Я придерживаюсь хронологического порядка исключительно для наглядности, понятно?
– Хорошо, хорошо.
– Смотри, более девяноста процентов калорий человек получает из четырех растительных культур: риса, пшеницы, картофеля и маиса, так что какой-нибудь инопланетянин отнес бы нас к группе вегетарианцев. А теперь вопрос: неандертальцы были плотоядными? Разумеется, ведь девять месяцев в году они не имели доступа ни к какой растительной пище. Плоды появляются в конце лета и осенью в огромных количествах, это да. Взять хотя бы желудь. Страбон характеризовал нас как народ, питающийся желудями.
– Желуди, наверное, долго хранятся?
– Ну, их нужно помолоть в муку и сделать лепешки. Осенью желуди девать некуда, поэтому лепешки ели круглый год, – к слову, лепешки были основой рациона для иберов. Однако в доисторические времена мельниц не придумали и перемалывать пищу еще не умели.
Наконец Арсуага решил двинуться дальше, и мы направились к удручающего вида прилавку с домашней птицей, как бы олицетворяющему эпоху Homo erectus, в надежде увидеть какой-никакой результат охотничьего промысла, представленный здесь, надо сказать, очень скудно.
– Раньше, – обратился он к продавцу, – куропатки и фазаны висели на крюках во всем своем оперении, и смотреть на них было одно удовольствие.
– Теперь нам не разрешают так делать, – как бы оправдываясь, сказал фермер.
– А этот вид голубей называется витютень?
– Думаю, да, – ответил мужчина, немного смущенный скудностью ассортимента на своем прилавке.
– Сейчас они как раз мигрируют в Африку, – пояснил Арсуага. – Эти птицы пролетают здесь пару раз за год, так что надо пользоваться моментом. Как бы то ни было,Homo erectus ел мало белого мяса по одной простой причине: на птицу было сложнее охотиться, чем, допустим, на оленя, чье мясо считается красным.
Мы уже некоторое время стояли перед птичьим прилавком, все глубже погружаясь в пучину разочарования, когда вдруг Арсуага схватил меня за руку и потащил прочь, негромко сказав при этом:
– Все это специально выращенная птица. Единственный доступный нам сейчас пример пищи, добытой в дикой природе, – это рыба, да и то в небольшом количестве. Лет через двадцать пять – тридцать не останется и дикой рыбы, ее будут выращивать на специальных фермах. Когда я был студентом, говорили, что море – это кладовая человечества. Теперь все не так, его ресурсы будут исчерпаны: мы слишком много потребляем. Обрати внимание: девяносто шесть процентов от общего веса млекопитающих Земли приходится на людей, коров и свиней. Можешь себе представить?
– Да, – изумленно сказал я.
– Что касается птиц, те из них, которые идут в пищу (главным образом куры и цыплята), составляют чуть более шестидесяти процентов от их общего количества на планете. Как тебе такое? На человека приходится треть всей биомассы млекопитающих в мире.
Я, конечно, был в недоумении.
– Добывать морепродукты, – продолжил он, остановившись перед рыбным прилавком, – начинают в конце палеолита. Это переходный вид деятельности. В доисторическую эпоху животные сбивались в большие стада: лошади, мамонты, бизоны… Важно понимать, что эти животные были огромных размеров, следовательно, чтобы получить тот же объем калорий, который содержится в мясе условной лошади, тебе придется съесть реально много мидий. Переход к малому произвел настоящую революцию. Переход от лошади к моллюскам стал настоящим прорывом – экономическим, ментальным, социальным. Послушай, – добавил он, взглянув на часы, так как уже прошло пару часов и времени у него было в обрез, – сегодня нам придется завершить наш разговор на геофитах.
– Геофитах?
– Этот термин введен ботаником, описавшим
