Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

– Например?

– Не знаю, – задумываюсь я, – вероятно, Варгас Льоса[42]. Вот только сменилось уже не одно поколение, хотя фраза «мы тебя не забудем» все еще не теряет актуальности, как бы внушая чувство, что все возможно. Если твои родители или дети тебя помнят, ты счастливчик.

Мы находимся на кладбище Альмудена в Мадриде, куда Арсуага привез меня на своем автомобиле «Ниссан Жук». Вокруг ни души, так как на дворе начало марта, время одиннадцать часов, а в одиннадцать утра в начале марта у людей есть другие занятия. Однако случается и странное: буквально только что мимо могил промчалась какая-то сеньора с пакетом, из которого торчала буханка хлеба. Поскольку по размерам и расположению это кладбище напоминает самый настоящий город, у нас сразу возник вопрос, нет ли поблизости «Карфура» для усопших, по инерции пытающихся вести привычную жизнь.

Погода холодная и солнечная.

На мой вопрос о том, зачем мы сюда приехали, Арсуага отвечает, что кладбище – хорошее место для написания последней главы нашей книги.

– Все кончается смертью, не так ли? – подытоживает он.

– На счет всего не знаю, – говорю я, – но меня эта прогулка вдохновляет, здесь очень спокойно.

– Чуть позже я расскажу тебе кое-что любопытное.

– Что?

– Всему свое время. А сейчас, если позволишь, я сверюсь с картой, мне нужна одна могила.

Попутно изучая план, он продолжает:

– В Испании есть две вещи, которые выражаются одними и теми же словами: «У меня в собственности есть могила» и «У меня есть в собственности место». Последнюю фразу мы, сотрудники бюджетных учреждений, используем часто, обычно дополняя ее словами: «Потому что я уже вступил во владение».

– Получается, от вступления во владение до кладбища – два шага, – заключаю я.

Палеонтолог, который является профессором, делает жест в знак согласия, но не смирения. С тех пор как я открыл для себя его буддистскую сторону, его изречения приобрели новые смыслы.

Невзирая на наличие карты, мы заблудились, словно в лабиринте, и после нескольких поворотов снова оказались перед могилой Луисито.

– Мы никогда не выберемся отсюда, – отчаиваюсь я.

– Вот что обычно случается с теми, кто сюда заходит, – добавляет Арсуага, указывая на обнаженный участок, откуда ниши, открытые и пустующие, взирают на нас, будто темные глаза. – Кажется, пустые ниши можно приобрести в бессрочное пользование, что на кладбище приблизительно равно периоду в девяносто лет. Затем невостребованные останки переносят в общий склеп, а нишу перепродают.

– И даже это выходящее из моды бессмертие, – говорю я, – длится дольше, чем живут грядущие поколения.

– Думается, из нас именно ты одержим мыслью о вечной жизни в памяти потомков, – констатирует палеонтолог.

В этот момент мимо проезжает сотрудник кладбища на служебной машине. Заметив наши растерянные лица, он останавливается.

– Вы что-то ищете?

Арсуага показывает ему точку на карте, и тот кивком предлагает сесть в автомобиль.

– Я вас подвезу, – говорит он. – Территория огромная, вы заблудитесь.

Уже в пути он объясняет расположение кварталов кладбища, разделенных на «участки» и «зоны». Я спрашиваю, много ли туристов посещает Альмудену, и тот утвердительно отвечает, что иногда сюда приезжают экскурсионные группы.

– Здесь планировали пустить один из тех двухэтажных автобусов с открытым верхом, что курсируют в центре Мадрида, но возникли какие-то проблемы.

Проехав через разные «кварталы», мы наконец прибываем к могиле, которую искал палеонтолог, – принадлежит она не кому иному, как Рамону-и-Кахалю[43]. Мы выходим из машины и останавливаемся перед надгробьем, преисполненные почтения. На мемориальной доске, среди прочих имен и дат, значится: «Сантьяго Рамон-и-Кахаль, 1852–1934».

– Совсем забросили, – с грустью произносит палеонтолог.

– Вы родственники? – спрашивает служащий.

– Вроде того, – отвечаю я, покосившись на отрешенного Арсуагу, молча проверяющего прочность надгробного памятника и всего сооружения.

Наконец он спрашивает:

– Сколько будет стоить ремонт?

– Придется очистить тут все от плесени… не знаю, – прикидывает сотрудник кладбища. – Фасад сделан из плитки, которая отсыревает и рассыпается от дождя… Я бы сказал, около тысячи евро. Если хотите обновить надпись, то выйдет в общей сложности тысяча двести, так как она сильно обветшала.

– Взгляни, – говорит Арсуага, фотографируя место захоронения, – у основания могилы полно муравьев.

Служащий почтительно удаляется, вручив нам визитку.

– Рамон-и-Кахаль, – вырывается тогда у палеонтолога, – о котором этот мужчина вряд ли что-то знал и которого принято считать очередным Нобелевским лауреатом, является одним из величайших гениев, когда-либо известных человечеству. Он стоит в одном ряду с Ньютоном, Эйнштейном, Дарвином… Иными словами, переоценить его значимость невозможно. В научных журналах его цитируют даже чаще, чем Ньютона.

Мне вспоминается наш разговор о будущих поколениях, но, замечая подавленное состояние палеонтолога, я ничего не говорю. Так мы и стоим перед могилой в тишине до тех пор, пока он ее не нарушает.

– Я где-то читал, что Академия наук осудила ситуацию с этим захоронением и потребовала от государства принять меры, – произносит мой приятель. – Бога ради, я ведь думал, речь идет о миллионах, а это всего тысяча двести евро! Вполне посильная для Академии сумма, я даже готов заплатить ее из собственного кармана. Просто смешно об этом говорить, разве нет?

– Да, – соглашаюсь я, – смешно.

– Ты можешь представить себе в таком состоянии могилу Ньютона? Его похоронили в Вестминстерском аббатстве, как и Дарвина.

– Мы с Испанией похожи, сеньора, – изрекаю я.

– Вся научная карьера Рамона-и-Кахаля зиждилась на борьбе двух противоположных объясняющих работу мозга теорий: нейронной и ретикулярной; он отстаивал первую из них, и именно она оказалась верной.

В этот момент, непонятно откуда взявшийся, мимо нас пробежал молодой человек в шортах и футболке. Мы с палеонтологом удивленно переглянулись.

– Должно быть, – предполагаю я, – это усопший сын той покойной, которую мы видели с продуктовыми пакетами.

Арсуага, все еще пребывающий в плохом расположении духа, мою попытку сострить не оценил.

– Я, – продолжает он, – приложил массу усилий, чтобы испанское правительство приобрело дом на улице Альфонсо XII, недалеко от станции «Аточа», в котором скончался Кахаль. Весь его мир был сосредоточен в этом районе: там находилась его лаборатория, а в двух шагах от нее – факультет. Дом унаследовали дети, позже – внуки, но в конце концов его выставили на продажу. Однажды я пробрался