Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

– Я бы не стал лесорубом.

– Ну, две с половиной тысячи, из которых мозг потребляет двадцать процентов.

Мы останавливаемся у светофора. Рядом с нами стоит пожилая пара. Женщина восклицает: «Эваристо, бедный Эваристо, мы никто».

– Двадцать процентов – это много относительно его массы, да? – интересуюсь я.

– Очень. Измерь, сколько весит мозг, если сумеешь, а затем, сколько весит остальное тело, – и увидишь.

– А связан ли этот дисбаланс между весом и расходом энергии с тем, что мы прокручиваем у себя в голове разные мысли? Человек с навязчивыми идеями потребляет больше калорий, чем тот, у кого их нет?

– Нет, мозг потребляет одинаковое количество энергии независимо от того, много ты думаешь или мало. Он потребляет глюкозу, много глюкозы, так как нейроны ненасытны независимо от того, используете вы их или нет. Теперь представь, что австралопитек хочет эволюционировать до вида Homo sapiens, и для этого ему нужен более крупный мозг, а следовательно, встает задача за счет чего-то сэкономить энергию. Как ты думаешь, за счет чего, учитывая, что норма калорий по-прежнему две с половиной тысячи и на дороге они не валяются?

– Неужели их так трудно набрать?

– Нет, сейчас это проще простого, но поставь себя на место человека, живущего в палеолит. Тебе пришлось как следует попотеть.

– Решение, – заключаю я, – состоит не в том, чтобы увеличить количество калорий, поскольку их просто неоткуда взять.

– Вот именно. Сбережение энергии осуществляется за счет пищеварительного тракта. Экономика человеческого тела включает в себя нечто наподобие трех разделов. Первый – это жизненно важные органы: печень, почки, сердце, и здесь активировать режим сбережения невозможно ввиду угрозы для жизни. Второй – мозг, но для роста ему нужно давать, а не отбирать. Что остается?

– Пищеварительный тракт.

– Правильно. Именно так мы и поступили: укоротили пищеварительный тракт. Возьми пищеварительный тракт льва, от пищевода до ануса, распрями его и измерь. Затем проделай то же самое с зеброй, и ты обнаружишь, что у зебры он гораздо длиннее, чем у льва, потому что это травоядное животное, ей приходится переваривать колоссальные объемы травы и волокон, всю ту целлюлозу, которая попадает в ее желудок. Зебра нуждается в длинном пищеварительном тракте по причине низкой калорийности доступной ей еды. Иными словами, приходится выбирать между обильной и низкокалорийной пищей и скудной, но высококалорийной. Такова жизнь.

– И это то, что мы сделали?

– Это то, что мы сделали: изменили рацион, изначально состоящий из растительных продуктов, на более качественный и сократили таким образом длину желудочно-кишечного тракта.

– И подобная экономия энергии привела к увеличению размеров мозга?

– Точно. Что, в свою очередь, дало толчок к развитию социальной жизни и политических отношений.

– И все это произошло еще до того, как люди научились готовить еду на костре?

– К моменту, когда мы начали готовить на огне, наш мозг уже вырос.

– А я думал, что мозг увеличился в результате того, что мы стали готовить.

– Нет, рост случился, когда в наших тарелках появилась калорийная пища, пусть даже не обработанная термически: ты можешь есть сырое мясо, как львы, у которых короткий желудочно-кишечный тракт. У всех хищников короткая пищеварительная система.

– А если я назову тебе длину пищеварительного тракта, ты сможешь определить, чем питается животное, которому он принадлежит?

– Да, давай.

– Сейчас ничего на ум не приходит.

– Запиши: хищникам не нужно готовить, и вряд ли мы когда-нибудь увидим волка у плиты. Однако обработанная термически пища усваивается лучше – это неоспоримый факт. В этом вопросе есть те, кто, как и я, считает, что человек добыл огонь очень и очень давно, спровоцировав таким образом увеличение головного мозга, и есть те, кто связывает появление огня с расширением рациона, утверждая, соответственно, что к тому моменту наш мозг уже вырос. Как бы то ни было, важность данного события не подвергается сомнению. Мы – дети огня.

– А после увеличения объемов мозга мы сразу превратились в человека разумного?

– Нет, мы все еще являлись гоминидами, «пресапиенсами», если угодно. Мы говорим о том, что было триста тысяч лет назад.

– Тем не менее, в то время у людей уже сложилось представление о символическом мышлении.

– В некотором роде, – палеонтолог на мгновение останавливается и делает нерешительный жест, как бы сомневаясь, стоит ли поднимать подобные философские вопросы в столь поздний час.

До входа в метро мы идем молча. Уже спускаясь по лестнице, Арсуага возвращается к теме огня, объясняя, что именно благодаря этому феномену мы размягчаем пищу и лучше ее усваиваем.

– Здесь все очевидно, – добавляет он. – Но обрати внимание, что по сей день ведутся споры между сторонниками идеи возникновения видаHomo sapiensименно благодаря огню и теми, кто утверждает, что огонь появился на закате эволюции.

– Зависит от того, с какой стороны посмотреть, – говорю я.

– Жизнь – вообще неоднозначная штука.

– Итак, мозг мы обсудили.

– Конечно, а ты как думал? Я никогда не бросал урок на середине.

Мы расходимся, так как ехать нам в разные стороны. В ожидании поезда я бросаю взгляд на противоположную платформу и замечаю там своего приятеля. Мы улыбаемся друг другу и поднимаем вверх упаковки с нутом, словно произнося тост с бокалом в руке.

Его поезд прибывает раньше.

Глава шестнадцатая

Для будущих поколений

Надпись на надгробной плите гласит:

«Луисито Меана Гонсалес. Гавана, 31.12.1926 – Мадрид, 9.01.1936. Твои родители помнят тебя».

– Ребенок, – я указываю на фотографию мальчика. – Бедолага.

– По крайней мере, он избежал Гражданской войны, – замечает палеонтолог.

Мы переходим от могилы к могиле в поисках эпитафии, которая отражала бы нашу натуру, и на каждой встречаем слова о том, что кто-то кого-то помнит.

– Один из самых распространенных рецептов бессмертия – оставаться живым в памяти других, – говорит Арсуага. – Отсюда и формула: «мы тебя не забудем». Родители всегда будут нас помнить.

– Но это бессмертие для очень узкого круга людей, – отвечаю я, – бессмертие внутри семьи. И вполне реальное, надо признать, но не имеющее ничего общего с вечной жизнью в памяти будущих поколений, к которой так стремились писатели минувших эпох. По-моему, вплоть до начала двадцатого века большинство романистов продолжали работать, пытаясь сохранить свое имя для