Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

– Есть неподалеку детская площадка? Хочу тебе кое-что показать.

Я живу в районе Аламеда-де-Осуна, рядом с парком Хуана Карлоса I – огромной зеленой территорией, превосходящей по площади даже «Эль-Ретиро», с множеством мест для развлечений и отдыха детей. Я вернулся домой, чтобы утеплиться (недостаточно, как вы еще увидите), и через пятнадцать минут мы уже были у ворот парка.

– Зачем мы здесь? – поинтересовался я.

– Посмотреть, как дети лазают по канатам и качаются на качелях.

В общем-то палеонтолога нельзя назвать человеком не от мира сего, хотя иногда он производит такое впечатление.

– В такой холод дети гулять не будут, – возразил я. – Кроме того, в это время они еще в школе.

Мой знакомый взглянул на меня, удивленный этой информацией, но реакция его последовала незамедлительно:

– Прогуляемся все равно.

Мы отправились в путь. Справа от нас виднелись заснеженные вершины горного хребта, и я ощущал на лице их ледяное дыхание.

– Как же холодно! – воскликнул я в надежде, что палеонтолог откажется от своей затеи.

– Я хотел обсудить с тобой биомеханику, – сказал он, игнорируя мои слова, – механику тела, прямохождение и тому подобные вещи. Кстати, на днях я был в Амуско, что в провинции Паленсия, где родился самый выдающийся испанский врач после Кахаля[16], – и ведь несмотря на это, о нем никто не знает. Хуан Вальверде де Амуско. Слышал о таком?

– Откровенно говоря, нет.

– Современник и ученик Везалия[17], он издал книгу по анатомии, лежавшую в портфеле каждого европейского медика; у меня даже есть факсимиле. О Везалии ты что-нибудь знаешь?

– Да, знакомое имя, – замялся я.

– Везалий – отец современной анатомии. Умер в середине XVI века. До него мы ничего не знали о человеческом организме.

– Разве мы не знали, что у нас есть тело?

– Тело даже сегодня остается загадкой для большинства людей. Тайной. Но чтобы кое-что тебе объяснить, мне понадобятся качели-балансиры.

– Вон там, – показал я на совершенно пустую детскую площадку, как, собственно, и следовало ожидать.

– Эти слишком маленькие, поищем другие.

Мы двинулись дальше по пустынному и безмолвному парку. Голые ветви деревьев походили на руки, в страхе простертые к небу, некоторые из них заканчивались стеблями, напоминавшими костлявые пальцы с длинными фалангами. Меня вдруг охватило чувство, что я нахожусь в романе Стивена Кинга, а этот человек привел меня сюда, чтобы убить.

– Сейчас, – продолжал Арсуага, – и балансиры, и подвесные качели, и горки – все это безопасно. Сейчас ребенок не может выбить себе зубы, как когда-то я, ведь его родители непременно будут жаловаться в муниципалитет.

– Тогда никто жалоб особенно не писал, – согласился я.

– А разве у вас в этом парке нет скворцов?

– Есть дрозды, утки, куча попугаев-монахов и не знаю, кого еще.

– Даже не упоминай этих попугаев, терпеть их не могу.

– Мы вроде говорили о Везалии, – сказал я, чтобы вернуться к теме нашей беседы.

– Да, Везалий. Выдающаяся личность. Гений. Он первым исследовал и описал человеческое тело от и до. До Везалия все, что было известно о человеческом теле, сводилось к описаниям в трудах Галена[18]. Однако Гален препарировал только животных – свиней и обезьян, так что Везалий стал первым, кто провел вскрытие человеческого тела.

– Леонардо также увлекался медициной.

– Пусть за эти слова меня потом съедят с потрохами, но Леонардо не был хорошим анатомом. Не спорю, он был великим художником, но анатом из него так себе. Ученый просто никудышный. Ты смотришь на его полотна и думаешь: идеально. Конечно, до тех пор, пока не присмотришься получше и не заметишь: здесь чего-то не хватает, а там наоборот, перестарался.

– Выходит, до Везалия о теле ничего не было известно.

– Абсолютно.

– А другие древние врачи? Гиппократ?

– Ничего они не знали. Гиппократ разбирался в лекарственных растениях, но ничего не смыслил в анатомии. Медицина и анатомия – две разные вещи. Анатомия – это исследования, знания, а медицина – прикладная отрасль. Врачи обладали практическими знаниями: как резать, зашивать, принимать роды.

– Как вырвать зуб, – добавил я, вспомнив гравюру того времени.

Мы продвигались вглубь парка, и ледяной ветер пробирал меня до костей все сильнее, невзирая на многочисленные слои одежды. Казалось, холод сковывает мою кожу, мышцы, суставы, проникает в самый костный мозг, – а тогда уже пиши пропало. Вдобавок стояла такая тишина, что наши шаги гулко разносились по этой безлюдной местности; целое облако птиц – штук триста или четыреста – с угрожающими криками пролетело над нашими головами, приземлившись неподалеку. Словом, впечатление, что мы попали в книгу ужасов, лишь усилилось.

– Cволочи! – воскликнул Арсуага, бросив на птиц злобный взгляд. – Истребить их очень трудно, так что всей местной фауне скоро придет конец. Запиши-ка кое-что.

– Записываю все, что ты говоришь, – я указал на магнитофон.

– Все равно, пусть это будет зафиксировано еще и в том маленьком красном блокноте, который ты всегда носишь с собой.

Я достал блокнот и ручку.

– Я готов.

– Они – социальные существа, – сказал он. – Самые успешные с эволюционной точки зрения виды имеют выстроенную социальную систему отношений, и именно ей мы обязаны своим успехом. У этих тварей есть общие гнезда, и их очень трудно истребить, потому что они сбиваются в стаи. Отдельная особь хрупка, но целый вид таит в себе настоящую силу. Стаю победить нельзя.

– Но мы говорили о Везалии, – заметил я, пытаясь направить диалог в другое русло.

– Ты куда-то спешишь?

– Не хочу отклоняться от темы.

– Отклонения от намеченного курса вызывают у тебя какую-то непонятную панику. Все в порядке, приятель. Но ладно, давай вернемся к Везалию, чтобы ты не нервничал. Пометь себе дополнительно, что речь идет об анатомии.

– И что это значит?

– Что Везалий не занимался физиологией.

– А в чем разница?

– Анатомия фокусируется на структуре, а физиология – на функциях.

– Значит, анатомия, – подытожил я, – это описание органа, а физиология – описание функции, которую этот орган выполняет в организме.

– Именно так.

– Напоминает различия между морфологией и синтаксисом в грамматике: морфологический анализ изучает слово, а синтаксический – функцию, которую это слово выполняет в предложении.

– Конечно, вся лингвистическая терминология пришла к нам из