Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
На первый взгляд, Митя кажется продолжением гоголевской традиции изображения «маленького человека», однако это как будто не совсем так. В отличие от того же Акакия Акакиевича из «Шинели», которого сгубил Петербург, его иерархии и правила, Митя как раз из того типа людей, которые никогда и не имели шанса найти в себе витальность по одной простой причине — они столь прочно были укутаны грибницей социальных связей, получали от нее так много (образование, работа, дружба, отношения, деньги, досуг и так далее), что без нее чувствуют себя абсолютно без сил, растерянно и фрустрированно. Секисов поэпизодно показывает нам именно это — как раз за разом, поэпизодно герой ощущал утрату этой социальной грибницы и тяготился этим. В конце концов мы понимаем, что единственное, что у героя осталось, — это его представления о добре и зле, некоторая гуманистическая база, которую ничто не смогло поколебать. И именно она в момент испытания позволит герою пробудить в себе волю к жизни, хоть какую-то витальность и способность принимать решения — так же, как его герой пробудился в «Боге тревоги». Этим Секисов как будто передает привет своему первому серьезному роману — и пускает свою писательскую историю на новый виток.
Эта «спиральность» ему свойственна в большой мере: «Курорт» он дописывал за тем самым столом своего деда, за которым сидел в детстве. Сейчас он живет в Москве, работает редактором в журнале «Юность», берет интервью у любимых авторов и прочесывает рукописи юных писателей и писательниц в редакционной почте — здесь пригодилось и профильное образование, и опыт литературной работы. И конечно, в интервью он говорит, что снова стремится в Петербург — и кто знает, может быть, скоро вернется в этот город, роман с которым у него абсолютно точно еще не закончен.
Эта писательская биография из тех, где все было и ничего не закончилось, — пример писателя Антона Секисова показывает, что никакая ошибка не безнадежна — всегда можно попробовать вернуться к своему опыту, к литературному тропу, сюжету, мотиву, городу и попробовать снова. Интереснее, лучше, с новой интонацией, с новым голосом — и все может получиться хорошо.
Анкета БИЛЛИ
Радует ли вас процесс письма?
В основном да, иначе бы не писал.
Когда вам пишется легче всего?
С утра, после бассейна.
Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?
Антон Секисов, расхититель гробниц.
Должна ли литература быть похожей на жизнь?
Сложно говорить о жизни и литературе вообще. Должна ли литература походить на какие-то усредненные представления о жизни? Думаю, нет.
Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?
Иногда да, иногда нет, не считаю, что сочувствовать своим персонажам обязательно. Многие мои любимые авторы, в диапазоне от Федора Сологуба до Ульриха Зайдля, не сочувствуют, и ничего.
Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?
Дневники Франца Кафки!
Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?
Мой любимый рассказчик — это, наверное, Джон Чивер. А самый любимый рассказ — «Старуха» Хармса, хотя он вроде как повесть.
Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?
Существует очень много разных «успехов». Из них более или менее объективный — возможность зарабатывать на жизнь писательством.
Если бы не письмо, чем бы вы занимались?
Больше всего в жизни люблю библиотеки и волны. То есть получается, занимался бы гуманитарными науками или стал бы кем-то вроде инструктора по серфингу. Но подожди, может, еще стану.
Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?
Ох, «по-настоящему» — не знаю, есть тексты, которых не стыжусь. В принципе, это все крупные тексты, которые вышли после или даже начиная с «Бога тревоги». Вообще, вижу свои тексты, будь то повести, рассказы, эссе или посты, как такой непрерывный поток невротического письма, разделяемый на отдельные тексты довольно условно.
За кем из коллег по письму вы следите?
Позволь не буду перечислять, это слишком большой список, обязательно кого-то забуду, и это может породить некоторые обиды.
Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?
Автор со своей интонацией, со своей манерой письма всегда жив.
Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?
Я очень люблю мороженое. Наверное, мир без мороженого показался бы сущим адом.
Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?
Любой ответ на этот вопрос будет кокетством. По идее-то должно быть все равно, но вообще было бы приятно, если бы время от времени мои тексты открывали для себя любители странной, не конвенциональной прозы.
Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?
Я счастлив в дороге. Ну и когда пишется. Значит, чтобы быть счастливым, мне нужно все время куда-то ехать и что-то писать. То есть мне надо стать тревел-блогером. Все же такие анкеты — очень полезная штука.
Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?
Чем меньше знаешь о человеке, тем больше хочется быть на него похожим. Думаю, это должен быть кто-то из древних греков. Пусть это будет комедиограф Эпихарм, от которого не дошло ни одного произведения.
Можете дать вредный совет начинающему писателю?
Зачем вредный? И так все кому не лень измываются над начинающими авторами. Хочется дать полезный совет, но какого-то одного универсального совета у меня нет. Терпения вам, коллеги: хлеб литератора горек.
Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?
Конечно, Sorrow группы The National.
Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?
Петербургской землицы.
Литература лучше, чем секс?
Ну смотря какой секс и какая литература. А что лучше — закат в Лопухинском саду, сериал «Твин Пикс» или холодильники с двумя морозильными камерами?
СОН КУЧЕРА
Раньше я никогда не бывал в бане. Но один московский знакомый позвал попариться в свой день рождения, и я пошел. День рождения был ужасно организован: в банях оказалась живая очередь, и пришлось сесть и ждать, пока освободится кабинка. Мы сидели в предбаннике с вениками в руках, как отвергнутые возлюбленные с букетами. Пытаясь вспомнить хоть что-нибудь интересное о трех проведенных в бане часах, я вспоминаю незнакомого костлявого старика в парилке. Он читал лекцию о мазях и притираниях от паховой грыжи. Его грыжа была просто огромной: как будто
