Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Во двор приехал фургон со знаком, оттуда вылезли люди с камерой, еще вокруг появились люди телефонами. Жильцы принялись скандировать название улицы и что они замерзают. Буйка знала всю скучную человеческую динамику, двор был маловат, чтобы сюда кто-то приехал из людских главных, снимающие уехали и ушли через двадцать минут. Обозначающие свою проблему кто разошелся по домам, кто потек в сторону администрации.
Следующей ночью Буйка не могла заснуть от холода. Она ворочалась, решила чуть повыть, даже когти были ледяными, как полозья. Надела митенки, сноубордическую куртку Жилички. Та ее оставила, без надобности. Принялась было выть, но потом передумала. Ну что ж это такое. Что же это такое.
Платоша пришел на третий день катастрофки. Принес бутылку фикуски. Сказал, что заявился бы раньше, но надо было «затянуть бок квартирки». Платошино жилье было обдуваемым углом, соседствующим с одной стороны с Буйкой, с другой — с воздухом. В квартирку вселилась Аляска, сказал Платоша, но без золота, добавил. Буйка ходила в митенках от гордости, плохо сгибающимися пальцами она достала две емкости, одну уронила — хорошо, что это была металлическая кружка.
Они выпили по половине тары и пошли работать, топить лед на окнах, разгонять холод, заразивший стены и полы. Каждый по-своему. Буйка работала в комнате, Платоша ушел в кухонный дубак.
Холод, я хоть не молод,
А тебя, блядь, прогоню,
Я прозрачных не люблю
(с непонятными намерениями).
Доходяга ты стеклянный,
Хрупкий, чуткий, окаянный,
Тут квартира, а не лес,
Уходи, ледышка-бес,
На хуй быстренько вали,
На хуй, на хуй, на хуй!
Буйка соскучилась по топорным заговорам Платоши.
Они часто работали. Платоша пытался учить Буйку так действовать, но она говорила, что у нее собственный инструментарий. Платоша как такое слышал, харкал и сплевывал в раковину или даже в угол.
Они обсудили, что заговоры работают теперь плохо. Что-то происходит, да. Тяжелое время, да. Но они понагрели немного квартиру. Буйка снова разлила — уже по целой кружке. Сидели на кухне на табуретках, не доставая пола. Буйка в валенках, Платоша в дутиках.
Платоша был поражен, как Буйка омышилась, озверинилась, одичала, окоротела, заросла нательной шкурой после Жиличкиного отъезда. Небывалую заброшенность дома он заметил еще раньше. Но он молчал про это, хотя Буйка понимала, что он это думает.
После Платошиной помощи и фикуски Буйка впервые за три дня почувствовала, что ее телу тепло. Сняла шерстяной платок, горнолыжную куртку, даже рассупонила ватник. Платоша поставил на стол сделанную из валенка шапку, расстегнул шубу из кошки. Он сшил ее сам, лет семьдесят назад. Рассказывал когда-то, откуда взял кошачьи шкуры, но Буйка предпочла забыть это. Дутиков Платоша не снимал. Пил и зло глядел на трубу, идущую от батареи вверх. Буйка догадывалась, о чем он думал, но пока у нее не хватало сил уговаривать батареи не копить лед.
Позвонили в соседнюю квартиру сверху. Домовые знали, что это люди собирают совсем слабых жильцов, больных и немолодых, чтобы отвозить в пункты обогрева. У соседей никто не открыл, потому что они уехали и увезли свою бабушку. Может быть, к родне или в отапливаемый дачный дом. К Буйке не позвонили, у нее по документам тут проживал молодой и здоровый человеческий мужик.
Платоша сказал, что его молодой жилец уехал к «своей» в другой район, она снимает квартиру, где сейчас топят. Родители мерзнут, смотрят телевизор. Нет, он звал их с собой, но им не нравится его девушка.
Буйка мотала валенками. Домовая кровь разгонялась под ее шкуркой от этого движения и алкоголя. Платоша спросил, есть ли новости от Жилички. Буйка покачала шапочной башкой. Из-за копны давно не мытых и не чесанных волос спортивка ползла вверх и сидела зеленым куполом на Буйкиной макушке. Раньше Жиличка раз в три дня терпеливо и заботливо мыла и расчесывала Буйкины волосы. Даже пыталась их сушить феном, но Буйка шипела и убегала.
Платоша и Буйка ощущали, как во всей девятиэтажке домовые пытаются уговорить бетон, металл, стекло, мертвое дерево. Странно, что суть их магии была в уговорах мертвой материи ожить хоть на немного. Почти не работало.
Ничего не происходило больше, никаких общедворовых, общедомовых или хотя бы этажных дедовских сборов. Взрослые деды затаились, не давали ни на что разрешения, не одобряли совместные собрания, даже не призывали помогать друг другу. Платоша сказал, что даже в девяностые такого не было. А потом подумал и молвил, что даже в войну такого не было. Буйка хотела сказать: сейчас тоже война, но почувствовала, что не потянет очередной спор.
Их дом превратился ледышку-многоэтажку, торчащую посреди двора в шайке других ледышек-многоэтажек. Люди пытались бороться, покупали обогреватели, звонили, жаловались, ругались, выкладывали видео в интернет. Люди-ремонтники трудились, по слухам, в котельной, люди-помощники развозили одеяла и еще какую-то якобы теплую ерунду. То есть даже люди пытались барахтаться в этой проруби. Деды же молчали, не собирались вместе, работали по своим квартирам, домолюбители, заговаривали единолично, иногда домососедствами, но не обсуждали происходящее.
И Буйка, и Платоша, и остальные домовые понимали, что эта котельная история — доказательство того, что они — деды, дедки, их детки — не хозяева своих домов, как бы они себя ни звали. И люди-жильцы тоже не хозяева, а настоящие владельцы — неизвестные, бывало, нездешние люди, решающие что-то насчет родных квартир домовых, игнорирующие что-то насчет них, не справляющихся с чем-то для жильцов и домовых существенно страшным. А иногда и вовсе хозяином оказывался никто — просто случай, собранный из множества человеческих ошибок, пропусков, замалчиваний, недосмотров. Как эта историйка с котельной. Платоша занудно рассказывал, каких человеческих начальников уже задержали-арестовали — люди очень ловки в перебрасывании вины, потом перестал говорить, делу это не помогало. Он выпил еще кружку и сипло спросил темноту, зачем мы, домовые, тогда вообще нужны. Буйка высыпала в тарелку новую порцию хрустящей моли-закуски.
Чтобы не привлекать к квартире внимания людей, Буйка не включала свет, электроприборами пользовалась редко, как вот чайником. Сидя сейчас в темноте, они с Платошей услышали, как их девятиэтажка прекратила гудеть электричеством. Сеть не выдержала столько жадных радиаторов сразу. Холодные люди занервничали, заругались пуще прежнего в своих бетонных коробах. Платоша матернулся. Буйка
