Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

Именно благодаря «Калечине-Малечине» многие впервые столкнулись с языком Некрасовой. Каждому прочитавшему навсегда запоминаются «выросшие» и «невыросшие», как в «Коже» запоминаются «хозяева» и «работающие». Это обнаженная, нарочитая попытка точности, избавления от мешающего ей штампа, как в случае с крепостными и помещиками. Либо, как в случае с «Калечиной-Малечиной», попытка указать на штамп, который почти никто не видит, как в случае со словами «ребенок» и «взрослый». Чем на самом деле они отличаются друг от друга? Это тот вопрос, который необходимо задать читателю самому себе во время чтения.

Некрасова говорит, что любит выдумывать слова, это замечательное умение для автора, работающего с языком. На помощь ей приходит опыт ее литературных «родственников», которые не стесняли себя в экспериментах, когда этого требовала художественная точность, — Платонова и Ремизова. С ними она находит и общее в смелости тем для сюжетов.

В современной русской литературе вообще нет текстов о детском самоубийстве. Да из всей русскоязычной литературы я могу вспомнить только два произведения Андрея Платонова, где эта проблема была основой одной из сюжетных линий: сценарий «Отец-Мать» и роман «Счастливая Москва». Я очень хотела написать о детском суициде, но понимала, что не могу работать с этой темой напрямую, и стала искать какой-то другой способ рассказать историю. К тому времени я уже интересовалась фольклором, читаю Ремизова, нашла книгу Зеленина «Очерки русской мифологии: Умершие неестественною смертью и русалки». Я поняла, что кикиморы — это дети, умершие нехорошей смертью и проклятые взрослыми. Так у меня сложилась история.

(Из интервью Юлии Лысовой для «Многобукв», ВШЭ.)

Это всего лишь один из примеров того, как Некрасова соединяет остросоциальную историю с литературностью, но на самом деле здесь она делает кое-что большее — по-настоящему соединяет нашу современность с историей, забытой, замолчанной историей, с той историей, о которой предпочитают не вспоминать. Некрасова по-настоящему сшивает ткань времен. Ведь некоторые знания, как знания о детях, которых не уберегли, остались нам только в фольклоре, в зашифрованном виде. Она возвращает их нам и позволяет кое-что понять.

Это «сшивание» прекрасно видно в рассказе «Хозяйка цеха ЦветОК», где Некрасова через собственно мотив шитья — к слову, один из старейших в женской литературе, он всегда связан с автономностью женщин и рождением рассказа — соединяет историю царской, советской и новой России:

Как вы придумали концепцию

белья только из

тканей в цветочек?

Хозяйка могла бы объяснить, что:

поплин,

ситец,

бязь,

сатин,

когда ты лежишь в цветочной постели,

то оказываешься на вечноцветущей поляне,

даже если одна или один,

нитка тянется,

швейная иголка стучит сердечно,

и стелется ткань твоей жизни.

(Из литературного номера журнала Esquire, 2021 год.)

Либо в поэме «Домовая любовь», где Некрасова показывает жизнь в современном московском доме, где вместе с квартиросъемщицей, названной «жиличкой» в поэме, живет домовая Буйка. Действие происходит в разгар эпидемии коронавируса:

Родные — из квартир жильцов-владельцев,

Знают этих людей с детства,

Видели, как росли их родители

Или даже бабушки.

Родные хозяева — часто родня,

Ставшие домовыми предки.

Хозяева сбежали в Домодедово или Дедовск,

В Подмосковье люди тоже посиживали по домам,

Но не таким сиднем.

В этих двух городах

Московским домовым можно

Селиться в свободные дачи или новостройки.

А особенно уважаемым родным хозяевам

Можно уплотнять местных хозяев,

Заступить в управление их налаженным хозяйством.

(Из литературного номера журнала Esquire, 2020 год.)

В этой поэме домовая поможет жиличке — и это еще один показатель важной для Некрасовой функции фольклора. В ее мирах беззащитным помогают фольклорные существа, помогают домовые стены, иногда семья, род, какая-то сила, оказывающаяся сильней обстоятельств.

Они не остаются один на один с бедой, что в нашем мире понятно.

Так оказывается, что Некрасова не просто высказывается по актуальным вопросам, не просто призывает других обратить на них внимание, она всем своим творчеством, всей работой показывает, что стремление к актуальности, к пониманию (sic!) того, что происходит с нами, — не изобретение последних пяти-семи лет, а суть нашей культуры, неотъемлемая ее часть — достаточно только присмотреться.

Очень жаль, что мы забыли об этом, но Некрасова помогает нам об этом вспомнить. Возвращает нам это.

Так, после того, как соединяется ткань, когда что-то встает на место там, где все не на месте — потихоньку все начинает оживать:

Мне кажется, у нас сейчас вообще Ренессанс. Расцвет драматургии уже лет как пятнадцать, в поэзии все прекрасно, в прозе тоже начинает что-то происходить. Мы трезво оцениваем свои возможности и не ждем, чтобы в одну эпоху появились новые Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Толстой (кстати, заметьте, все, кого я перечислила, это мужчины-авторы, женщины-авторы по определенным обстоятельствам в канон не попали).

Что-то происходит. Может, и не Ренессанс, но точно какая-то новая жизнь.

(Из интервью Юлии Лысовой для «Многобукв», ВШЭ.)

Когда-нибудь у меня будет время и место написать обо всех рассказах Некрасовой, о книгах «Сестромам», «Домовая любовь», «Золотинка», «Кожа», обобщить то, что Некрасова написала после 2022 года, рассказать, какие сюрпризы она нам приготовила.

Но пока — остановимся на этом. И прочтем ее новый рассказ.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Нет. Но радует, когда написала.

Когда вам пишется легче всего?

Когда выспалась.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Меня зовут Женя Некрасова. Я писательница, преподавательница, коллекционерка совриска. Пишу о мифологических существах и людях в современной реальности.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Да, разумеется, иначе зачем ее писать и читать.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да, мне кажется, это только так работает. Это же как дети, или друзья, или знакомые, или соседи. Твое сообщество.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Хм. Ну понятно, что мои.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

Андрей Платонов «Семен», Чехов «Спать хочется», все рассказы Петрушевской, Виктор Пелевин «Жизнь и приключения сарая номер 14», Ширли Джексон «Лотерея».

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Зависит от того, что пишет человек и в каких обстоятельствах работает. В прошлой жизни это количество читателей, премии, экранизации. Сейчас — способность продолжать работать и как-то не погасать. Наверное, еще влияние на других авторов, способность помочь им.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Антропологией или была бы художницей.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

«Кожа» — потому что