Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)

Именно поэтому в «жирные нулевые», почти сразу после школы, Некрасова пошла работать в рекламное агентство — много работать и много зарабатывать. По ее утверждению, она жила в мире пелевинского романа «Generation П» — одного из символов литературы той эпохи, однако позже ей «захотелось некоторой осмысленности».

Судьбе этого поколения в эту эпоху Некрасова посвятила рассказ «Супергерой», который вышел в журнале «Урал» в 2014 году. В нем она очевидно еще только нащупывает свой стиль — он уже заметен по «сенсорной» стороне рассказа, тому, как она описывает ощущения и эмоции героев: «Мухин сразу после сеанса спасал ситуацию нежным и виноватым жужжанием в телефонную трубу», или «он ежедневно облачался в тоскливый офисный костюм, пахнущий дешевым кофе и корпоративным тоталитаризмом», или «она закатывала Мухина с ног до головы в колючие скандалы». Но для нас сейчас куда важней общая характеристика культурного состава главного героя Мухина:

Школьные годы его прошли под лоскутным одеялом 90-х. Мухин и его сверстники стали первым официальным поколением не-рабов, бессознательно иммигрировавшим из СССР в Россию. Они же сделались первыми крепостными американской культуры. Зря их обозвали поколением пепси. Был прав Пелевин: темную шипучку выбрали родившиеся в 60-е годы ровесники мухинских родителей. А дети просто подобрали просроченную мечту своих отцов. Опоздали на тонкие кормильцевские строки, намотанные на гитарные струны, не выучились еще читать, когда вся страна объедалась запрещенной ранее литературой. В период мухинского взросления до России долетали только самые легкие западные товары, но зато в грандиозном объеме. Отпрыски выбирали по себе: кто перфекционистскую Барби, кто неодолимых Сталлоне и Шварценеггера, кто бездумный и кровавый Doom.

Мухин же заболел супергероями. Он мог с лету детально зарисовать костюм Бэтмена, перечислить любимые Черепашками Нидзя сорта пиццы, назвать всех врагов анимационного Человека-паука. Стены мухинской бетонной норы, смотрящей косым окном на помойку, были усыпаны портретами костюмированных персонажей, будто богами языческий храм. Еще лет в восемь Мухин решил, что станет супергероем, то есть посвятит свою жизнь спасению людей. На нулях миллениума подкатило семнадцатилетие, и мальчик задумался о выборе профессии.

(Литературный журнал «Урал». № 4. 2014 год.)

Это очень яркая характеристика — и довольно жесткая. Некрасова не называет его «героем нашего времени» или «типичным представителем поколения», она говорит о том, что тот хотел стать супергероем, помогать и перевернуть мир — но, увы, не стал, а стал кем-то другим, неприятным страховщиком и жутковатым мужем ближе к финалу. В том рассказе Некрасова показала, как легко может быть совершена моральная подмена и как быстро она ведет к тупику, из которого нет выхода, кроме побега, — хотя мы и не знаем дальнейшей судьбы Мухина.

По всей видимости, когда Некрасова говорила о том, что ей захотелось осмысленности, — она говорила именно об этом тупике. Много работать и зарабатывать — это прекрасно, но надо помнить ради чего. Судя по всему, именно уход с рекламной работы и стал моментом, когда стала зарождаться Некрасова-писательница.

Мы знаем, что она начала с поиска — и этот поиск оказался долгим путешествием длиной в несколько лет заграничной жизни. Некрасова ездила по Европе, подолгу жила в Англии. В ее публичных выступлениях она почти не говорит о том, как это путешествие проходило, но заметны две вещи: во-первых, она много читала на английском языке, пытаясь понять, как устроена европейская культура, и сравнивая ее с положением дел в российской; и второе — в этот момент она пришла к тому, что хочет писать прозу. Первые известные нам рассказы датированы 2011 годом, незадолго до ее возвращения в Россию.

Эти две вещи связаны. Взгляд со стороны позволил Некрасовой увидеть пробелы в литературе и литературном процессе. Острое ощущение недостаточности, нехватки — один из основных мотивов писательницы, одно из начал ее кипучей работы. Она хочет восполнить эту недостаточность, увидеть мир цельным и разнообразным:

Тони Моррисон поняла, что в 60-х годах прошлого века не хватало книги про взросление чернокожих девочек. И она написала «The Bluest Еуе». И я поэтому же написала «Калечину», что не хватало какой-то такой книги.

(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)

Или:

Не хватает почти всего. Но сейчас стало гораздо лучше, поскольку школе два года и уже на наших глазах что-то меняется. Но не только из-за «Школы». Просто сменяются поколения. Но пока все равно рынок хромой, полуживой — точнее, его почти нет, по понятным причинам. У нас есть издательство-монополист, которое очень серьезно определяет все движение рынка, очень слабо движение текстов за границу, то есть фактически по-прежнему нет какого-то адекватного менеджмента, почти нет литературных агентов. Но как раз за счет появления литературных школ стали появляться новые имена, новые сообщества, новые движения, новые проекты, фестивали.

(Из интервью Полине Бояркиной для портала «Прочтение».)

Так, Некрасова вместе с Оксаной Васякиной, Дарьей Серенко [внесена в реестр иноагентов], Евгенией Вежлян, Татьяной Новоселовой и Алесей Атрошенко стала основательницей школы «Литературные практики». Это событие было вехой в литературном образовании в России.

О ней я много писал в очерке об Илье Мамаеве-Найлзе — одном из ее выпускников. Если кратко, то школа в действительности во многом помогла сместить фокус на современность, на поиски адекватного языка для разговора о ней и не в последнюю очередь на поиск методик преподавания. Это по-настоящему тяжелая задача, поскольку раскрытие индивидуальности не подразумевает простых решений вроде «пиши так-то и не пиши так-то», скорее наоборот. Важно развитие нюха, умения слушать и слышать других авторов, создание условий, при которых эта индивидуальность расцветет. Именно таких преподавателей, которые умеют задавать правильные вопросы, а не давать ответы, и нашли кураторки: Полина Барскова рассказывает о литературе травмы, Мария Игнатенко о взаимодействии текста и кино, Маша Скаф о механике графических нарративов.

По сути, это очень важный шаг — не просто самой написать текст, который возместит нехватку чего-либо на русском языке, но попытаться решить этот вопрос институционально, создать нечто большее, чем то, что может один человек, что будет существовать и воспроизводить определенные практики и подходы. Стремление к построению институций, возвращение доверия к ним (в первую очередь, конечно, к независимым) — тоже поколенческая черта. Именно поэтому в конце 2010-х годов, вместе с новым поколением русскоязычных писателей, начинает открываться огромное число новых книжных магазинов и издательств, появляются фестивали, школы, кооперативные проекты. Институции помогают объединяться и совершать совместные действия — например, выступать за что-то или против чего-то.

В случае с «Литературными практиками» такими действиями стали коллективные высказывания