Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Классно быть писателем в России — куда ни посмотри, про все не написано.
(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)
Однако, если вы не читали ее рассказов, повестей и рассказов, можно было бы предположить, что они нехороши — я успел написать про социальные контексты ее работы. В определенных кругах до сих пор бытует мнение, что если мы говорим о социальном и литературе — это заведомый провал, пресловутая «повесточка», которая заслоняет «художественность». Но это точно не случай Некрасовой: она признана не только критиками и коллегами-писателями (что отмечено в том числе и в премиальном процессе — она лауреатка «Странника-НОСа»), не только постоянно мелькает в блогерских обзорах, не только любима читателями и приглашается на подкасты и интервью — ее проза уже сейчас, когда писательница даже не находится в своем зените, активно исследуется учеными-филологами, что является прямой дорогой в «современные классики». Это уже сам по себе интересный маркер.
Дело в том, что отказ от социальности, действительный или декларируемый, следование принципу «искусство ради искусства» в наших широтах долгое время был очень важен. Он был реакцией на обстановку официальной советской литературы, которая была заточена именно на социальное, но в очень узком, идеологизированном смысле, со множеством рамок и запретов, с готовым «правильно» и вычтенной сложностью. Неофициальное и андеграундное искусство стремились дистанцироваться от этого подхода, обращаясь к мировой культуре в целом, пытаясь найти вечное, универсальное — и заниматься им, писать о нем. Когда Союз рухнул, именно те, кто представлял это гонимое прежде искусство, а также те, кто ему сочувствовал, наконец вышли на передний план, стали костяком нового литературного «истеблишмента». В политичности, социальности литературы многие из них естественным образом видят не попытку исследовать современность, не возможность понять самих себя, поколение и эпоху, а угрозу «автономности» литературы, попытку реставрировать методы советской эпохи, свести ее к «социальному заказу», что, к слову, сейчас звучит не таким уж невозможным.
Новому поколению пришлось долго и упорно доказывать, что их устремления не имеют ничего общего с этими угрозами, что эти устремления растут из внутренних потребностей. И одной из тех, кто сделал это, как раз стала Евгения Некрасова.
Как?
Рецепт такой: тонкое чувство времени, художественное чутье, знание литературной истории и мировой литературы и, конечно, немного волшебства.
Некрасова начала писать в разгар медийной революции — в это время в кармане у почти каждого человека появился смартфон с доступом в интернет, это было время появления, а затем и расцвета независимых СМИ, люди начали читать так много, сколько не читали никогда прежде в истории человечества. Это было временем нонфикшена, а не фикшена, продажи прозы поползли вниз, читатели скорее отдавали свой выбор книгам, которые помогали им разобраться с лавиной глобального мира, которая все перемешала в их жизнях. Но ко времени публикации «Калечины-Малечины» в 2018 году, первой большой прозы Некрасовой, акценты сместились.
Интернет продолжил свое развитие, набирали обороты стриминговые сервисы с круто сделанными сериалами и ютьюб-шоу, стало ясно, что литературе необходимо будет заново найти свое место не столько в старой системе «искусств», сколько среди всего многообразия контента. Часть нового поколения устремилась к читателю, стараясь стать к нему ближе через смежные области: мы получили несколько романов-сценариев и романов, похожих на переписку в социальных сетях. Но другая часть устремилась в строго противоположную сторону. Литература, чтобы заинтересовать читателя, должна была стать литературной. Еще более литературной, чем та, что мы знали прежде — от нее стали ждать особого языка, сказки, метафоры. И флагманом здесь как раз стала Некрасова.
Сюжет «Калечины-Малечины» многие естественным образом прочитывают как историю о буллинге, к которому присоединяются не только одноклассники, но и учительница — и это действительно важнейшая социальная проблема. Но если мы взглянем чуть шире, то увидим попытку показать экзистенциальное, абсолютное одиночество девочки десяти лет, которое ей совсем никак не преодолеть, не от кого получить поддержку, да хотя бы доброе слово. В тяжелейший час отчаяния, ее спасает от самоубийства только кикимора, которая живет за кухонной плитой. Это фольклорное существо, как мы знаем, появляется не само по себе — это преображенный дух недолюбленных детей, детей, совершивших самоубийство, неупокоенных детей, проклятых детей, детей, погибших странным образом. Такой ребенок должен был жить где-то здесь, либо его могли бы вызвать с помощью подкинутой фигурки, куклы. Мы не знаем судьбы кикиморы из «Калечины-Малечины», но ясно одно — она, судя по всему, могла понять девочку Катю.
Я не считаю, что то, что я делаю, это что-то суперактуальное или современное, просто пытаюсь использовать фольклор и в самом языке, и в сюжетных линиях. Фольклор — это вечная тема, которая работала на протяжении тысячи лет. И это всегда очень помогает и работает как с вечными, так и с актуальными темами.
Проблемы становятся актуальными, когда о них начинают говорить. Домашнее насилие, например. У меня есть рассказ «Лакшми» в сборнике «Сестромам». Там у женщины, которую бьет муж, в конце концов вырастают вторые, третьи, четвертые руки, и ими она отбивается от него. А рефреном ко всему этому проходит песенка-стишок «Ладушки-ладушки, где были? — У бабушки». Я переписала этот известный всем детский стишок под эту вот историю.
Я придумала такой ход, это мой способ говорить о сложных вещах.
(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)
Фольклор — всегда про обобщенное знание большого количества людей о мире и жизни, спрессованное поколениями. Не жутко ли, что частью такого знания у нас являются мертвые недолюбленные дети, пытающиеся напакостить людям из желания мести? Это значит, что девочка Катя не уникальна, до нее было много других детей, которых не удалось спасти. Кикимора — не случайное существо, это двойник, другой
