Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

больниц и школ, или преувеличенные слухи о смерти литературы, или чужие споры о том, как наказать женщин, которые стали слишком похожи на мужчин. Не находящее в себе сил на письменную речь, Я прячется в книги, перелистывает и прокручивает одну, другую, третью, пятую, двенадцатую — перепрыгивает с народных сказок на фантастические повести, с философских трактатов на поэтические сборники, спотыкается о незначительные детали, запоминает их, но забывает всё остальное. Каждый опыт чтения для Я оборачивается прерыванием и отвлечённой грёзой, ибо Я — паршивый читатель; Оно не умеет тонуть в словах, но умеет только скользить на поверхности их тёмной воды, а в попытках нырнуть — лишь бьётся головой, точно об лёд, и лежит потом на берегу с разбитым лбом, и видит дневные и ночные сны, да никак не может взять в толк, каким они заражены смыслом. Книга, повествующая об этом беспокойном опыте, всеми силами пытается остановиться, но настырное Я вечно куда-то её тащит. Договориться с Я невозможно, и книга находит способ свернуть себе шею — здесь ей на помощь приходят всё те же незначительные детали. Книга подбрасывает их Я, как подбрасывают фальшивые улики, — настолько ловко, что Оно само убеждается в их подлинности. Наталкиваясь на новость о пожаре в городской библиотеке, Я узнаёт это пламя как прежде пригрезившееся. Копаясь в пачке с мармеладными ящерами, Оно откладывает одного, с апельсиновым вкусом, чтобы сквозь него посмотреть на мир, как сквозь особенное стёклышко. И когда чьё-то чужое имя, услышанное и произнесённое, вдруг также приходится Я по вкусу, начинает смаковаться на разные лады, книга уже может предвидеть собственный сладкий финал. Ей остаётся лишь с наслаждением наблюдать за тем, как Я, отложив на потом очередной образчик чужой речи, садится за стол и отвыкшим почерком начинает выводить слова, которые впоследствии ещё будут теми же руками перепечатаны и неоднократно отредактированы: «А потом наступил день, когда нам впервые позволили отправиться в город без сопровождения…»

Евгения Некрасова

Возвращение актуальности

Когда начинаешь писать о Евгении Некрасовой, довольно быстро понимаешь — о ней написано очень много. Критические статьи, обзоры, отзывы в блогах, многочисленные интервью, прекрасная статья в Википедии (что встречается нечасто), более того — о ней написаны первые исследования, и довольно достойные, хотя перед нами не Пелевин и не Сорокин. Скажу сразу, мое любимое — это большой текст Юлии Подлубновой).

Во многом поэтому мне хочется максимально наполнить эту статью личным взглядом, написать ее не энциклопедично, но эссеистически — легкой рукой. К тому же мы с Женей очень давно знакомы лично, и я наблюдал за тем, как она заняла свое место в современной русскоязычной литературе.

Да уж, тем проще — и тем сложней.

Начнем.

Некрасова мастерски дает интервью: ее формулировки, ее позиция — предельно четкие в каждом тексте. Вне зависимости от издания, каждый раз чувствуешь, будто читаешь The New York Times, London Review of Books или Guardian. Например, о положении женщин и мужском взгляде:

Раньше практически все искусство — не только литература — было создано мужчинами и для мужчин. Мужская оптика предлагалась нам как наиболее объективная, как взгляд Бога. Именно поэтому женские образы, несмотря на свою условную психологичность, были написаны через мэйл-гейз, и женщинам отводились в основном три-четыре роли: коварная соблазнительница, женщина-умница, верная жена, служительница мужчине или жертва, которую нужно романтически спасать.

Сейчас, если говорить о большой авторской литературе, написанной женщинами, реализация героинь происходит не через мужчину и даже не через материнство, а через обнаружение своей идентичности, реализацию себя в профессии, активизм, изменение среды вокруг себя. Те темы, которые, как казалось, могут затрагивать только мужчины, стали важными для всех независимо от гендера и возраста.

(Из интервью Полине Фоминцевой для фонда «Нужна помощь» [внесен в реестр иноагентов].)

Или о последствиях колониализма:

Меня интересует постколониальность и деколониальность и с точки зрения невероятной многонациональности нашей страны, и с точки зрения того, как произошло это странное колонизаторское движение, как маленький процент людей фактически захватил и подчинил себе огромное большинство и сделал его безграмотными рабами без образования, без медицинской помощи на много сотен лет.

Все наши великие классики, некоторых из которых я очень сильно люблю, так или иначе писали о крепостном праве, об этой невероятной несправедливости. Но их взгляд всегда был, во-первых, чрезвычайно мужским — какими бы гениями они ни были, во-вторых, абсолютно колониальным, потому что все они были хозяевами или бывшими хозяевами этих людей. Даже разночинцы были представителями совершенно другой культуры, из совершенно другого мира.

(Из интервью журналу GL.)

Эти слова отражают напряженное течение мысли — Некрасова действительно думает об актуальных проблемах, читает о них, оттачивает формулировки в диалогах и лекциях. Это не «правильные слова», которые нужно сказать в правильном месте, это искренняя попытка найти себя внутри момента, понять свою позицию в «сейчас». Произведения Некрасовой, ее высказывания, ее деятельность в целом прямо политичны, в том смысле, что имеют своей целью повлиять на общественные отношения, а еще — моральны, в том смысле, что выражают представления автора о добре и зле.

Некрасова родилась в Астраханской области, но росла в Подмосковье. Она ходила в школу № 5 в городе Климовске, где учился журналист Дмитрий Холодов. Он был военным корреспондентом, занимался расследованиями коррупционных скандалов вокруг министерства обороны и силовых структур. Его убили в 1994 году, когда ему было всего 27 лет: в его руках взорвался кейс, в котором, как он предполагал, должны были находиться документы для очередного расследования. Несмотря на долгие годы судов, убийство осталось нераскрытым и виновные не понесли наказания. В интервью Некрасова вспоминает, как сотрудники газеты «Московский комсомолец», где работал Холодов, приезжали и рассказывали детям о нем и о журналистской работе и даже организовали ремонт вестибюля школы. И несмотря на то, что в детстве она долго не до конца понимала, что именно тогда произошло, она говорит: «Я росла с осознанием, что журналисты — это великие люди, герои, суперопасная и героическая профессия».

Однако сама Некрасова не стала журналисткой-расследовательницей, более того, и не думала о творческой профессии. В своих выступлениях она часто говорит о том, как ее и ее поколение травмировали девяностые годы — прежде всего бедностью:

Я думаю, что стремление много работать и зарабатывать, характерное для моего поколения — это прекрасно, в этом нет абсолютно ничего плохого, и мне это очень нравится. Хотелось вырваться из этого обыденного мира и зажить наконец такой условно буржуазной жизнью, которую мы