Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга

оставить университет. Снимает студию с Робертой, также иммигранткой, двадцати четырёх лет. Когда одна обслуживает клиентов в квартире, вторая работает с водителями на улице. Всё это постовой пересказывает комиссару Оранжу — страшно высокому человеку в безупречно чистом пальто и котелке, вертящему в руках брелок в виде драконьей головы на серебристой цепочке. Комиссар просит постового припомнить всех мужчин, проходивших мимо него за последний час, уточняет детали, но Оранжу очевидно, что ничего значимого от полицейского не дождаться: возраст, военная выправка, манера отвечать перед старшим, ожоги на шее и скуле, синяки под глазами, привычка едва заметно подёргивать левой рукой — всё это ясно даёт понять, в каком состоянии он пребывал и чем был занят его разум, пока он стоял на посту. Позволяя читателю испытать запретное удовольствие от соучастия в насилии, комиссар осматривает тело зверски убитой блудницы: на вид младше своих лет, небольшого роста, светлокожая, с большой грудью и маленькими ногами; кудрявые рыжие волосы, спутанные, невооружённым взглядом заметно, что убийца вырвал клок волос на затылке; ссадина и ушиб на лбу; рассечена левая бровь, порвано левое веко; ссадина с кровоподтёком в левой височной области; нос сломан, почти раздроблен, распух, весь в запёкшейся крови; две глубоких царапины на правой щеке; выбиты два нижних зуба; нижняя губа разорвана; ссадины с кровоподтёками на левой скуле и подбородке; на шее следы удушения и ссадина; разодранная блуза, ссадины и ушибы в области ключицы и плеч; многочисленные царапины (или ножевые ранения?) на груди, отрезанный левый сосок; грудная клетка проломлена слева; четыре ножевых ранения в области живота; ссадины на обеих ладонях, сорванный ноготь на указательном пальце правой руки; задранная юбка, спущенные колготки и трусы, следы изнасилования посторонним предметом, кровотечение из влагалища и ануса; многочисленные царапины, ушибы и ссадины на бедрах; открытый перелом правой ноги. Комиссар столь же подробно осматривает место обнаружения жертвы, хотя оно читателю далеко не так интересно, как гран-гиньоль на территории тела, и по итогу Оранж приходит к трём предварительным заключениям: преступление произошло в другом месте, возможно — прямо в автомобиле, куда Сандра села по приглашению клиента, хотя не стоит исключать и квартиру убийцы; дамская сумочка жертвы обнаружена в пятнадцати метрах от тела, почти полностью опустошённая, но нет оснований полагать, что это ограбление, — возможно, убийца искал там какой-то предмет; преступник — либо регулярный клиент Сандры, либо человек, долгое время выслеживавший её, но так или иначе — способный вызвать достаточное доверие, несмотря на очевидную склонность к жестокости и садизму, которую, возможно, разжёг опыт недавней войны. Два вопроса, ответы на которые Оранж считает необходимым получить в первую очередь: могла ли Сандра быть связана с убийцей через общую знакомую и имела ли она склонность соглашаться на предложенные клиентами условия, даже догадываясь, что ей может грозить опасность? Но больше всего его волнует другое: является ли такое откровенно варварское преступление в действительности столь уж экстраординарным? Разве не обнажает оно само устройство человеческого общества, чей порядок основан на механизмах социального подавления агрессии и сексуальной фрустрации? Разве не воспроизводит оно в гротескной форме всё то, что зачаточно содержится в каждом контакте между мужчиной и женщиной, гражданином государства и иммигрантом, военным лицом и гражданским? Разве он, комиссар Оранж, не способен прочувствовать логику в каждом мгновении жестокого преступления, не способен повторить за убийцей каждое его действие — в фантазии или даже в реальности? Не тлеет ли в нём желание того же самого?.. На следующее утро Оранж посещает патологоанатома, подтверждающего все выводы ночного осмотра, а также догадку комиссара, что часть ран, которые он принял за царапины, нанесена ножом для резки бумаги. После этого Оранж отправляется в студию, которую снимали Роберта и Сандра. Первое, что ему бросается в глаза, — это книжный шкаф, набитый отнюдь не дешёвым чтивом: классическая литература, новинки из серии зарубежной прозы, двуязычные томики поэзии, филология, философия; несколько завидных букинистических редкостей, которые комиссар желал бы иметь в собственной библиотеке. Неужели их все оставил здесь владелец недвижимости? Комиссар просит подругу жертвы рассказать о регулярных клиентах Сандры, и та, перечислив всех, особенно выделяет одного — молодого мужчину, выдающегося красавца, который посещал девушку только в те дни, когда она работала на квартире. Сандра утверждала, что мужчина был в неё влюблён и даже намекал на замужество, но когда понял, что она не отвечает ему взаимностью, устроил мерзкую выходку. Сделав вид, что собирается поцеловать её, он вдруг плюнул прямо в раскрытый рот Сандры, с силой оттолкнул её, бросился прочь и не показывался уже полгода. На просьбу вспомнить о других недавних происшествиях Роберта рассказывает о единственном известном ей изнасиловании Сандры. Это произошло два месяца назад: девушка возвращалась домой, низкорослый военный увязался за ней в районе церкви, что на соседней улице, набросился и оттащил во двор. Оранж спрашивает об эмоциональном состоянии жертвы. По словам подруги, последнее время Сандру постоянно охватывала тревога, порой она начинала нести сущий бред, предрекая то наступление новой войны, то другие ужасы. Она, кажется, даже убедила себя, что изнасиловавший её мужчина утонул или вот-вот утонет, поэтому часто ходила на набережную. Однажды Сандра ни с того ни с сего заявила Роберте, что готова умереть, но та посчитала это очередной вспышкой бреда и попросила больше не говорить подобных вещей. После всех необходимых вопросов и уточнений комиссар всё-таки решает спросить и про книги. Роберта отвечает, что большинство книг принадлежали Сандре — она не прекращала читать после отчисления из университета и мечтала в один день вернуться туда. Оранж берёт лежащий на прикроватной тумбе томик, который девушка читала за день до смерти. Это первое издание «Введения в онтонарратологию» Алехандры Ликофрон, всё исчерканное карандашными пометами и исклеенное разноцветными закладками — следами не насилия, но настоящей любви.

Монография была посвящена вопросу о формальном тождестве и сущностном подобии бытия и рассказа. Ссылаясь на труды Абамона и Теофила, Василия Валентина и Герхарда Герхардса, Джованни де Росы и Амоса Деттонвиля, Лючилио, Пацидия и Скарданелли, Иоханнеса де Силенцио, Виктора Эремиты, Йоханнеса Климакуса, Анти-Климакуса и Вигилия Хауфниенсия, Искандера и Пьера Бон-Бона, Эмиля Новиса, Жака Эллера и Жоржа Пейроля, Иоганна Веймара и ещё три сотни источников, Ликофрон выдвинула провокативный тезис: «О бытии как таковом нельзя сказать ничего, кроме того, что оно может быть дано только как рассказ». Тем не менее, полагала Ликофрон, сама форма этой данности носит необходимый характер, то есть относится к сущности бытия. Тем самым она пыталась удержать свою мысль от впадения в две крайности: