Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
I. Условием возможности какой бы то ни было данности или установления какого бы то ни было подобия выступает различие, если только оно возможно (то есть «если возможно нечто помимо тотальности абсолютной неразличимости»). Онтонарратология исходит из реального характера возможности различия и полагает, что «быть различимым — значит быть расказываемым».
II. Если различие возможно, то это предполагает действительный характер акта различения, независимо от субъекта такого акта, — в противном случае различие будет лишь видимостью, скрывающей тотальность абсолютной неразличимости. Онтонарратология полагает практику различения действительно возможной и определяет её как «интерпретацию», считая такое определение адекватным для всех онтологических уровней; следовательно, для неё в равной степени допустимы высказывания о том, что атомы интерпретируют пространство, рыцарское копьё интерпретирует дракона, а читатель интерпретирует произведение.
III. Практика интерпретации действительно возможна только в случае, если она разворачивается во времени (позволяя различить, или проинтерпретировать, неданность как данность некоторого «до» и данность как данность некоторого «после») и оставляет нестираемый след (не позволяющий отождествить неданность и данность в одной тотальности абсолютной неразличимости). Для онтонарратологии это значит не только, что «данность бытия, как рассказ, всегда записывается», но также что и «всякая интерпретация осуществляется письменно», то есть оставляя материальные, когнитивные и символические следы на всём сущем.
IV. Повествовательная различимость, «слышимость, видимость и ощутимость рассказа», составляет материальную основу любого опыта данности бытия; бесконечно множащаяся совокупность неустранимых материальных следов и история их оставления актами интерпретации составляют данность сущего. Онтонарратология определяет интерпретацию данности сущего как «чтение и письмо», а интерпретацию данности бытия как «литературу».
V. У чтения и письма может быть бесконечное множество субъектов, участвующих в коллективной истории интерпретации данности сущего, или «истории повествования»; субъектом интерпретации данности бытия, то есть литературы, является сама литература, «пишущая себя посредством субъектов истории повествования», которых она, если служат покорно, порой «допускает в свой запретный сад, где растут золотые яблоки». Онтонарратология стремится осуществлять постоянный перевод между этими двумя уровнями данности, осуществляя тем самым «интерпретацию истории повествования как рассказа о данности бытия».
VI. Акт интерпретации своим осуществлением отрицает тотальность абсолютной неразличимости, даже в том случае, когда акт интерпретации сводится к утверждению этой тотальности как торжества отсутствия смысла. Онтонарратология исследует акты интерпретации как «операции опосредующего заражения смыслом» и ставит вопрос о том, «является ли наделение бессмысленностью основополагающей тенденцией, имплицитно содержащейся в любой операции опосредующего заражения смыслом, или же таковой следует назвать скорее разоблачение бессмысленности как предельной формы заражённости смыслом».
VII. Любая жизнь есть, таким образом, литературный фрагмент; жизнь «исчерчена следами письма и заражена смыслом», и она «пишется и рассказывается до тех пор, пока тотальность абсолютной неразличимости не сжигает её дотла». Онтонарратология видит смысл всякой жизни в «упорном сопротивлении этому всепоглощающему пламени».
Ликофрон полагала, что артикулированные ей интуиции следовало искать во всех значительных памятниках художественного творчества, и в оставшейся части монографии представила серию таких «ангажированных прочтений». Первым произведением, которое она подвергла внимательному рассмотрению, была «Александрия».
Как известно, эта анонимная поэма эллинистической эпохи дошла до современного читателя в трёх списках, в каждом из которых содержатся существенные разночтения, что не позволяет однозначно установить, какой из вариантов ближе к оригиналу. В предисловии переводчика А. Игниса рассказывается, что содержание поэмы представлялось в высшей степени загадочным уже её современникам, а о подлинном авторстве высказывались самые парадоксальные предположения. Один из трёх списков подписан как «Седьмая из Плеяд», другой — «Кассандрова сестрица», третий же на месте указания автора содержит лишь словечко γράμμα («буква»). Вместе с определёнными фрагментами поэмы это заставляет допустить, что её написала одна или несколько женщин, но Игнис высказывает убедительное предположение, что поэма представляет собой удачную литературную мистификацию и в действительности создана группой поэтов-мужчин, работавших в Александрийском мусейоне и решивших спародировать труды друг друга, что объясняет ритмические и стилистические разночтения между частями. Тем не менее это не отменяет того факта, что, если атрибуция произведения верна, некоторые его фрагменты ставят в тупик — присутствующие во всех трёх списках, обнаруженных, между прочим, в трёх разных хранилищах в три разные столетия, фрагменты эти просто не могут не быть скоординированными позднейшими добавлениями, если только мы не предполагаем за создателями способностей к ясновидению или общению с божественными сущностями. Поэма начинается следующим образом:
Дщерь Птолемеева, к тебе взываем мы,
Бо дщери мы твои и слуги верные.
Прими эти слова и эти паузы,
То наша кровь, душа и сновидения!
Развяжут пуп — польётся логаэдов дождь,
На тех, кто граммы тайн узреть осмелился,
Укажет путь к земле за тысячью морей,
Откуда родом мы и где останемся,
Когда наступит вековая слепота
Огня войны жестокой смертоносного,
Предсказанного всех людей защитницей.
Когда же дым рассеется незнания
Или когда тьма станет светом подлинным,
Вновь расцветут поля земли пергаментной.
Чернила рек и перья облаков узрев,
Вернув язык на трон людской пустующий,
Заговорят о нас и нами смертные,
Заговорят и о тебе, владычица…
В примечаниях к начальным строкам поэмы переводчик обращает внимание на главный элемент её своеобразия — точку зрения, которую она пытается передать. Это точка зрения, поясняет Игнис, принадлежит не человеку или человеческому сообществу и не какому-то божеству, но самим словам, которыми поэма пишется, и произведениям, составлявшим коллекцию легендарной античной библиотеки. В образном ряду поэмы переводчик усматривает специфическое противопоставление смертных существ и существ письменных, причём именно о вторых говорится как о действительно живых и как о действительно мёртвых. Игнис возвращается к этому вопросу не раз, в том числе комментируя следующие строки с уже другим ритмическим рисунком:
…Знаем мы и ждём то, чего не знают другие,
Счёт ведём свой, и нет конца у
