Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
— Алена, — сказал он, — как ты считаешь, это хорошая реклама?
Она повернулась к экрану и сделала вид, что пробегается по текстам. Секундная передышка. Все лучше, чем ничего.
Конечно, это была плохая реклама. Скучная, бездарная и достаточно хорошо сделанная, чтобы не выделяться на фоне большинства билбордов, плакатов и вывесок. Алена улыбнулась про себя. Ей пришлось постараться, чтобы слоганы не привлекали абсолютно никакого внимания. Она помнила, что ей почему-то нужно было сделать их такими.
— Здесь доступно, понятным языком рассказано про все преимущества, эм, предложения. Так как наша целевая аудитория — мужчины из регионов с низкооплачиваемой работой или безработные, то это ключевой момент, на котором, как я считаю…
— Нет, подожди, подожди. Я спросил: ты считаешь, что это хорошая реклама?
У него был твердый голос самоуверенного, страстного человека. Он знал, что может уничтожить собеседника в любой момент. И знал, что Алена тоже это знает.
— Она выполняет свою задачу.
— Какую задачу? — сказал он и, прежде чем она успела ответить, отвернулся и обратился к Саше: — Почему мы до сих пор нанимаем бестолковых людей?
Алена выдохнула. Бестолковая, глупая женщина. Да, отлично, за это ее не уволят.
Саша начал что-то мямлить в ее (свою) защиту, поправляя очки. Рачков повернулся обратно.
— Садись, — сказал он.
Она неуклюже отодвинула стул и присела. Рачков медленно, мучительно медленно, как будто что-то проверяя, осмотрел ее лицо. Кожа была влажной и сияющей. Синяки под глазами тщательно замаскированы. На щеки Алена нанесла румяна. Немного, тонким слоем, чтобы Рачков и другие смогли принять их за жизненный тонус. Рачков оглядел ее губы, плечи, задержался на груди — которая, впрочем, не представляла собой ничего особенного, тем более под широким свитшотом, — и руки, которые Алена положила на стол и скрестила перед собой.
— Знаешь, почему этот проект назначили тебе?
На этот вопрос Алена не заготовила ответ. Она задавалась им весь прошлый день, но так и не смогла найти хоть какое-то разумное объяснение. До этого подобные кампании назначали более опытным сотрудникам. Видимо, их креативы плохо отработали, но руководство ведь не думало всерьез, что Алена справится лучше самых успешных рекламщиков агентства?
— Только человек из провинции может по-настоящему понимать Россию.
Он сделал паузу, видимо ожидая, что она кивнет или что-то скажет в одобрение. Алена непроизвольно качнула головой, не то чтобы не соглашаясь, скорее просто выражая неуверенность. Все сложнее. Все всегда сложнее, чем истины в абсолютной форме.
— Что могут продать петербуржцы и москвичи?
Что угодно за правильную цену. Так говорили в агентстве. Но Алена не стала произносить это вслух, ведь вопросы Рачкова всегда риторические.
— Они запросто продадут мамашам памперсы с цветочками и мишками. Тампоны какие-нибудь. Квартиры с видом на залив. Эксклюзивные машины. Все, что они умеют, — это продавать людям, которые и так уже комфортно живут, еще больший комфорт. А ты, ты никогда нормально не жила. Ты не знаешь, каково это — жить хорошо. В этом твоя сила.
Саша взглянул на Алену и тут же опустил взгляд обратно на стол. Было ли ему неловко от того, что ей приходится выслушивать этот бред? Или он тоже во все это верил, но считал, что не стоит произносить такие вещи вслух, чтобы не ранить ее чувства? Не рушить иллюзии?
— Именно поэтому мы крупным шрифтом показываем, сколько они заработают денег, если…
— Нет, подожди. Какие деньги? Зачем нам те, кто идет за деньги? Деньги — это бонус. Не за них они идут.
— А за что тогда? — спросила Алена.
Еле подавила ухмылку и приподняла брови, как бы с искренним интересом. Замерла, уставившись Рачкову прямо в глаза. Без агрессии. С самой убедительной наивностью, которую могла изобразить. Рачков и комната немного плыли, то ли от нервов, то ли от усталости, которую она все тяжелее ощущала во всем теле.
— Это ты мне скажи. За что человек готов отдать единственное, что у него есть?
Рачков ждал ответа, с чего-то решив, что он у нее есть, но Алена коротко покачала головой:
— Я не знаю.
Рачков продолжал на нее смотреть. Она чувствовала его пот вперемешку с одеколоном. Его громадные ноги под столом, проскользнувшие так близко, что по ее ляжкам прошла судорога. Подтянув к себе ноги, он приподнялся на стуле и теперь возвышался над Аленой, заслоняя плечами и грудью солнечный свет.
Алена могла просто встать и уйти. Уволиться и поискать что-то другое. Но нет, всю финансовую подушку она потратила на переезд, спонтанный недельный отпуск прошлой осенью и еще один не менее спонтанный отпуск зимой, хотя она и не помнила, что там такого произошло. Она явно не ездила на юг. На коже бы остался загар, а весной она была белее офисной бумаги, и ее руки пахли мерзлой землей. Куда бы она ни ездила — и почему сразу ездила, она вполне могла потратить все здесь, — денег у нее почти не осталось. Если уйти сейчас, то придется возвращаться домой и смириться, что из нее в этой жизни так ничего и не вышло.
— За что-то большее? — сказала Алена тихо. Она почувствовала сырой холод на спине и под мышками.
Рачков обернулся к Саше с широкой и простодушной улыбкой:
— Во. Видишь, я ж говорил. Поэтому нам нужна она, а не Слава или Кристина. Сырая, середнячок, да, но шарит.
По ее телу снова прошел ток, но другой. Слава и Кристина вели самых крупных клиентов, и вообще их все знали в индустрии как самых титулованных, топовых рекламщиков. Услышать, что Алена в чем-то лучше них, было обнадеживающе. Может, Рачков не такой уж и мудак. Тем более разве не все великие люди мудаки? По крайней мере, у него есть талант к рекламе. И он видит талант в Алене. Да и вообще, с чего она взяла, что он мудак? Она не могла вспомнить ни одного раза, когда он бы сделал ей что-то плохое.
Ей дали несколько часов на то, чтобы подготовить новые креативы. Иначе типографии не успеют напечатать баннеры к сроку. Алена старалась об этом не думать. Старалась не представлять эту рекламу на улицах и трассах, в автобусах, метро, на остановках. А если что-то и представлялось, то в ее воображении толпы людей просто проходили мимо, не обращая внимания
