Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
***
Мост!
Сначала всегда хочется остановиться и смотреть на воду, даже если она — лед. Но под опорами моста почти всегда есть настоящая, темная вода — видимо, от моста идет тепло, мост топит льды. И еще хочется пройти дальше, а потом уже остановиться и смотреть. Нет, еще дальше.
Всегда так: сначала я думаю, что сейчас, сейчас буду фотографировать, только дойду до точки, которая получше. А потом понимаю, что это «получше» уже было и я все пропустил. Как раньше люди решались нажать на кнопку фотоаппарата, если у них там пленка и количество кадров ограниченно? Ведь всегда думаешь: будет лучше! А потом — хлоп, и уже поздно.
И еще мне всегда кажется, что надо было идти по другой стороне — там красивее. Хотя нет, лучше все-таки по этой. Потому что там всякие открыточные виды, даже в такую погоду. А мне их не надо. Тут тоже, конечно, открыточные, но тираж поменьше.
В общем, Исакий в туманной мороси — это, конечно, да, и каждый раз заново красиво. Но мне сейчас больше подходит другая сторона: бесконечная пустота и локти доковых кранов. И еще трубы. Чего они там — непонятно, но, по крайней мере, ясно, что для дела, а не для красоты. Трубы. Три.
Хотя не знаю. Мне все равно кажется, что это очень красиво.
Главное же не виды города с моста, а сама река. Вернее, лед: какой он разный; посередине рваная полоса черной воды — пробитый ледоколом фарватер. И надо всем этим — небо. Такое… никакое. Не синее, не свинцовое, обычного такого цвета — никакого. Пустое множество.
Как я люблю.
Звякнул телефон; вздрогнул, открыл — нет, всего лишь «уважаемый абонент!». Вранье какое. Никакой я не уважаемый. А вот сейчас буду и не абонент — включил самолетный режим. Потому что нечего! Только я отвлекся, начал думать, как здесь красиво, — и тут в голове опять они.
И ладно если бы Айрат с Ильей — но Васька!
Мне казалось, она меня как-то слышит, что ли.
У меня в этой новой школе ощущение, будто я в вакууме. Когда спрашиваешь, например, кто сделал двести восемнадцатую задачу, — и никто не отвечает. И ты не знаешь, то ли на самом деле никто не сделал, то ли «доктор, почему меня все игнорируют? — следующий!».
И тут Васька, даже не глядя на меня, говорит: «я тоже с этой двести восемнадцатой ничего не поняла», — и идет себе дальше, мимо меня. Но отвечает же!
Не, не в том смысле, что я «классический новенький» — мне кажется, они со всеми так. Никто особо не общается, все сами по себе. Просто я не привык, в моей старой школе такого не было.
То есть я раньше думал, что там все ужасно, в старой школе. Да там и было ужасно, и становилось все хуже, но хотя бы люди друг с другом разговаривали. Изредка.
…даже не заметил, как дошел до конца моста. Обидно — он такой красивый, а я задумался и проскочил. Все же вернулся немного назад — сфотографировал уток. Потому что они смешные: внезапно посреди всего этого застывшего — живая природа. И одна такая ходит еще, лапами шлепает.
Я ей сделал портрет. И еще бы щелкнул, но руки отмерзли окончательно, фотографический палец будто набит иголками.
Осталось только одно — гиппокампы. Морские лошади-русалки в ограде моста: голова у них лошадиная, а сзади что-то невнятное. И еще у них не передние копыта, а лапки. Перепончатые. И главное — выражение лица. Вот у вас тоже, наверное, было бы такое лицо, если бы вместо нормальных конечностей вам выдали вот это вот! А так-то они ни в чем не виноваты. Лапки у них.
Жалко их.
Всех жалко.
Особенно мой фотографический палец прямо сейчас!
Достал перчатки, убрал телефон. Хватит.
Надо ходить и смотреть, а не думать, как лучше щелкнуть это все на телефон.
Дальше после моста — спуск к самой воде, вернее, к самому льду. И набережная делает такой красивый изгиб, без парапета — хочется идти по самому краю, хотя и скользко. В крайнем случае не в воду же упадешь, лед наверняка выдержит. Хотя не факт, конечно, — лучше не проверять.
Два черных причальных столба торчат изо льда. За ними вдалеке через реку — парадная набережная, но я смотрю именно на эти столбы — вокруг них лед будто толпится. То ли обнимает их, то ли хочет раздавить.
…В той моей старой школе в целом было не так уж и плохо. То есть сначала было прямо ничего, а потом начались всякие штуки, от которых меня тошнит. То есть прямо физически тошнит. И мама сделала мне справку. Потом я проспал, пошел ко второму уроку; и потом еще раз. И тут они сказали, что так нельзя, надо ходить обязательно. Ну, я пришел, и меня стошнило по-настоящему, что я могу с собой поделать, такой у меня организм. В общем, я еще какое-то время саботировал всякий там школьный маразм. Потому что в целом у нас был очень хороший учитель по географии, например, и по литературе хорошая, неглупая, да и одноклассники были ничего (это я потом понял, в сравнении). Но мне опять сказали, что я не участвую в жизни класса, и вообще они «сделают выводы». И тут уж мы с мамой тоже сделали выводы, свои, решили сыграть на опережение.
Подали документы в частную школу, и меня взяли; мама удивилась, что не так и дорого оказалось. «Твое душевное здоровье не худшее вложение», — сказала она. И я правда поначалу выдохнул.
В этой новой школе что хорошо — так это что все тут реально учатся. Ну, им правда интересно. Прямо видно: им нравится решать задачи, делать проекты, они задают толковые вопросы учителям, и взрослые — что интересно — им отвечают, вполне уважительно. И был такой момент: Айрат решал задачу у доски, и я вдруг понял, куда он ведет. Понял его решение — даже раньше самого Айрата! И дальше лихорадочно стал думать вперед, и у меня все сошлось. Немного не так, как у него, но ответ тот же.
Но главное не само решение, а что мне действительно стало интересно. Кто бы мог подумать! Я — и алгебра. Чего
