Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

Фуко понимал как несколько случайные реакции на внешние и внутренние ограничения или правила[91]. За этими концептуальными сдвигами он видел не метаисторический принцип, а скорее влияние недискурсивных факторов, таких как события, экономические процессы, демографические колебания и политические решения[92]. В конце концов Фуко изменил свое понимание дискурса, сделав акцент на авторитетных высказываниях и создании «знания», и перешел к пониманию роли человеческой власти и воплощенности (embodiedness). Для наших целей важно, что Фуко на позднем этапе своей карьеры становится более внимательным к агонистическому аспекту (agonistic) дискурса: «Подчинение, господство и борьба встречаются ему повсюду. Всякий раз, когда он слышит разговоры о смысле и ценности, о добродетели и благе, он ищет стратегии господства»[93]. Фуко понимает, что в конкретном обществе могут одновременно действовать конкурирующие дискурсы, отражающие различные интересы и повестки дня. История в значительной степени сформирована этим соревнованием, что приводит Фуко к соотнесению власти и знания:

…надо признать, что власть производит знание (и не просто потому, что поощряет его, ибо оно ей служит, или применяет его, поскольку оно полезно); что власть и знание непосредственно предполагают друг друга; что нет ни отношения власти без соответствующего образования области знания, ни знания, которое не предполагает и вместе с тем не образует отношений власти[94].

В более поздних работах Фуко все больше внимания уделяет сложным взаимоотношениям власти и конструированию индивидуальных субъектов с помощью технологий, манипулирующих телом. Например, он рассматривает возникновение современных институтов, таких как тюрьмы, школы и фабрики, как стратегию производства дисциплинированных рабочих в современном капиталистическом государстве. Такие социальные науки, как криминология, психология, демография и социальная гигиена, возникают как дискурсы, являющиеся неотъемлемой частью этих новых институциональных технологий[95]. Они поддерживают и подтверждают необходимость дисциплины в современном государстве.

Понятие дискурса у Фуко влияет на мое понимание магии следующим образом: прежде всего, я рассматриваю магию как социально сконструированный объект знания. Подобно концептам безумия или сексуальности, которые, как показывает Фуко, имеют особую историю и возникли в определенном контексте и по определенным причинам, я также считаю, что понятие магии возникло в определенном социальном и историческом контексте по определенным причинам. Сразу после появления магия обрела реальность в сознании (и практике) людей в обществах, где функционировал этот дискурс. Таким образом, понятие магии сохраняется в западном дискурсе, где споры о том, можно ли считать что-то магией, продолжают занимать современных ученых. Как дискурс магия также обладает мощными агонистическими свойствами. То есть магия неразрывно связана с понятиями силы и власти, легитимности и опасности. Магия функционирует как дискурс среди других конкурирующих дискурсов, где она иногда перекрывает, поддерживает, подрывает или низвергает их. Поэтому в любой момент, сталкиваясь с применением магии для обвинения, репрезентации или практики, важно спросить: кому служит этот дискурс? Также при анализе феномена магии важно помнить, что Фуко подчеркивает локальность, а не универсальность. Как мы увидим, конкретные дискурсивные стратегии, в которых используется магия, варьируются от культуры к культуре в Древнем мире. Единого определения или понимания магии не существует.

Концепция магии в западной культуре была в значительной степени сформирована элитарными греческими писателями в V и IV веках до н. э., стремившимися влиять на общество, в котором они жили, в соответствии с их собственным набором ценностей и предрассудков. Таким образом, ассоциирование магии с варварской деятельностью, чуждыми местной культуре ритуалами и опасными женщинами отражает конкретные формы женоненавистничества и ксенофобии, циркулировавшие в среде этих писателей и их соотечественников в то время. Вопросы, которые я поднимаю в этой книге, касаются функционирования магии в качестве дискурса в контексте Античности: кто давал определение магии, какие практики были обозначены как магические и как через применение этого ярлыка добивались власти? Для Фуко дискурс – это не только форма знания, но также и практика. Дискурс определяет власть и регулирует ее. Как только понятие магии начинает существовать, оно обретает социальную реальность: оно может работать как форма социального контроля через страх обвинения. Она может существовать и как новая форма ритуальной практики: люди начинают практиковать магию, как только появляется такое понятие и если оно воспринимается как источник силы[96]. Сама концепция предполагает перформативную часть. Будет ли этот перформанс считаться подрывным, зависит от намерений практикующего, интерпретации наблюдателя и возможностей интерпретации, доступных в данной культуре[97]. Магия представляет собой дискурсивную практику в той же мере, в какой и называние кого-либо или чего-либо магическим, выполнение ритуала, понимаемого как магический, или решение провозгласить иное значение магии (как это делает Апулей в «Апологии»). Все это формы социального действия. Они оспаривают власть через конструирование и обладание знаниями. Такое понимание магии как дискурса имеет последствия для конвенций, с помощью которых осуществляется различение между литературными жанрами, судебными обвинениями, материальными реалиями и юридическими кодексами. Дискурсивная формация включает в себя все это; она рассеивается по традиционным дисциплинарным границам и представлениям о жанре[98]. Иными словами, магический дискурс встречается в различных текстах в виде разнообразных форм поведения в ряде древних общественных институций.

План книги

Главы этой книги посвящены литературной репрезентации магии в Античности. В качестве первоисточника взята воображаемая и воображенная практика магии и колдовства в литературе Древнего мира. Я не собиралась писать историю магии в Античности: в мои задачи не входит заново открыть или реконструировать магическую практику как артефакт древней жизни. Об этом уже высказались многие выдающиеся ученые[99]. Скорее я пытаюсь раскрыть роль магии как дискурсивной практики, которая опосредует власть и социальную идентичность в конкретных древних контекстах. Потому неудивительно, что это не исчерпывающий обзор всех «доказательств» существования магии в древности, и специалисты наверняка найдут важные материалы, которые я упустила из виду. Однако некоторые материальные артефакты все же фигурируют в моем исследовании, если они каким-то образом объясняют создание и развертывание магических стереотипов в литературных текстах. Например, находка свинцовых табличек со связующими заклинаниями (katadesmoi), датируемых V и IV веками до нашей эры, представляет собой интересное свидетельство практик, которые примерно в то же время описываются как вредоносная магия (pharmakeia)[100]. Подобное совпадение археологических и литературных данных указывает на наличие дискурсивной формации, включающей стратегии именования, а также ритуальные практики. Эти или подобные им ритуалы могли существовать и раньше, но с развитием дискурса, который клеймит их как чуждые, подрывные, незаконные и опасные, они приобретают новые зловещие смыслы.

Тексты, которые я анализирую, в основном принадлежат перу элитарных писателей. Это отражает характер образования и досуга в Античности: они были в основном уделом высших классов. Еще