Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Хотя идеи Кларка подкрепляют мою идею, что магию следует понимать как дискурс, а не объективную реальность и что она не поддается универсальному объяснению, его аргумент о том, что вспышки преследований или даже отдельные обвинения не имеют четкой связи с социологическими явлениями, упускает из виду важные доказательства обратного. Последние работы, посвященные антисемитскому насилию в средневековой и ранней модерной Европе, показывают, что, хотя очень древние стереотипы о евреях и играли роль в разжигании или оправдании насилия, подлинный выбор использовать его или нет и какие именно аспекты стереотипа применить определялся на местном уровне и отражал конкретные вопросы, стоявшие на повестке дня[111]. Иными словами, в этих исследованиях утверждается, что определенные лица или сообщества использовали существующие стереотипы в ответ на конкретную экономическую, политическую или социальную напряженность для разжигания антисемитского насилия. Таким образом, хотя антисемитские стереотипы имеют долгую историю, которая не зависит от конкретных вспышек преследований (подобно демонологическим трактатам, о которых говорит Кларк), реализация дискурса имеет локальный характер и закрепляет элементы «большого» стереотипа в частных репрезентациях.
Под стереотипами я понимаю широко трактуемые редукционистские конгломераты образов и представлений о группе или типе людей. Стереотипы диахроничны, сохраняются веками; они аморфны и амбивалентны. Они накапливают эклектическую мешанину из конкурирующих и часто противоречивых образов и ассоциаций, вызывающих как страх, так и фантазии[112]. Описание колониального стереотипа у Хоми Бхабхи применимо и к древним стереотипам о магии:
Стереотипизация – это не создание ложного образа, который становится козлом отпущения дискриминационной практики. Это гораздо более амбивалентный текст проекции и интроекции, метафорических и метонимических стратегий, вытеснения, переопределения, вины, агрессивности; маскировка и расщепление «официального» и призрачного знания для создания позиционности и оппозиционности расистского дискурса[113].
С другой стороны, репрезентации представляют собой локальное и специфическое применение стереотипов. Они опираются на ограниченные аспекты более широкой совокупности, концентрируясь на наиболее значимых характеристиках и усиливая их способность побуждать к действию. То есть они конструируют смысл и устанавливают его как естественный, универсальный и «истинный». Это различие проясняет, как модели репрезентации возникают в конкретное время, одновременно создавая и перерабатывая определенные аспекты более крупных, широко распространенных стереотипов. Поэтому можно сказать, что магия представлена как женская практика, способствующая созданию устойчивого стереотипа ведьмы. Но это наблюдение само по себе не объясняет, почему в римской литературе колдуньями изображают пожилых женщин, а в греческих произведениях чаще встречаются молодые. Сосредоточившись на понимании магии как дискурсивной практики, можно изучить локальную природу конкретных репрезентаций, а также составить представление о том, как складывались более широкие стереотипы о магии.
Магия и гендер
Ассоциирование женщин с магией стало аксиоматичным уже в античной литературе. Как сказала одна исследовательница: «История колдовства преимущественно является историей женщин»[114]. Эта мысль выражена еще более лаконично у раввина эпохи Второго храма: «Умножающий жен (nashim) умножает ворожбу (keshafim)»[115],[116]. Несмотря на многочисленные свидетельства древних о причастности женщин к магии, археологические находки, состоящие из дефиксионов из свинца или других прочных материалов, указывают на значительное участие мужчин в магии[117]. Примерно восемьдесят шесть процентов приворотных заклинаний выполнялись мужчинами либо от их имени[118]. Статистика увеличится, если включить в нее магию, применяемую в политике, для победы в риторических или спортивных состязаниях и т. д. Следовательно, общепринятый литературный образ колдуньи должен быть подвергнут сомнению; это не просто миметическое изображение древней жизни, как считают некоторые ученые[119]. Возникает вопрос: чем объясняется такое расхождение? Почему именно женщин представляют как практикующих магию, в то время как в магических ритуалах не реже участвовали и мужчины? Переосмыслив этот вопрос в поле гендера, а не женщин, можно иначе посмотреть на существующие проблемы. Как и магия, представления о половых различиях и соответствующих ролях мужчин и женщин в обществе – это социальная конструкция; они вовсе не предначертаны природой[120]. Более того, две эти категории действуют в бинарной оппозиции друг к другу; одна из них не может мыслиться без отсылки к другой[121]. Таким образом, когда внимание сосредоточено на мужчине, как это обычно и бывает, представления о женщине выступают в качестве зеркала, она – пресловутый Другой, на противостоянии которому строятся мужские идеалы.
Гендер также подразумевает наличие сетей и систем власти. Поэтому нет ничего удивительного в том, что магия и гендер в античных представлениях пересекаются. Упорядочивая человеческие отношения и определяя социальные роли, гендер участвует в установлении иерархии власти. Принято считать, что слабость и зависимость присущи женщине, в то время как доминирование и сила – это мужские качества. Следовательно, вопрос о том, кто кого контролирует финансово, юридически и физически, часто формулируется в гендерных терминах. Это особенно характерно для античного мира, где рабы-мужчины феминизировались, играя пассивную роль в сексуальном аспекте. Их «женская» пассивность по отношению к мужчине-хозяину выражалась как юридически, так и сексуально. Соответственно, свободные мужчины, решившие примерить на себя «женскую» роль в сексуальном плане, считались утратившими свой «мужской» авторитет и права гражданина. Таким образом, концепции авторитета легитимности и власти в значительной мере определялись в терминах пола[122].
Так, изучение магии как феномена, неразрывно связанного с гендером, не признает связь между магией и женщинами. Хотя некоторые ученые рассматривают античные репрезентации как миметические и, следовательно, подтверждают динамику власти, которая использовала магию для маргинализации как женщин, так и мужчин, их подход игнорирует идеологическую составляющую и предполагает связь между реальными историческими личностями и женщинами, представленными в этих текстах[123]. Однако, как показывает Кейт Купер, в античной литературе женщины часто обозначают нечто иное: мужской дискурс о женщинах сосредоточен на мужчинах и их отношениях с властью, а не
