Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Симон выкупает Елену для того, чтобы сделать ее наложницей, а также для того, чтобы продемонстрировать свои сотериологические способности. Портрет Симона, написанный Ипполитом таким образом, сочетает элементы сексуальной клеветы с обвинениями в магии и ереси в знакомом риторическом коктейле. Опять же, следует проявлять осторожность при попытке вычленить исторический факт из этого крайне полемичного повествования. По этим рассказам невозможно судить о реальных отношениях между Симоном и Еленой, как и о реальном статусе Елены в так называемом gnōsis. Однако из этого и других подобных описаний можно сделать вывод, как были связаны женщины и магия в раннехристианских сочинениях. Ипполит, как Иустин и Ириней до него, избегает привычного тропа женской магии, чтобы принизить Елену и через нее Симона, и, напротив, изображает его как мага, а ее – как его жертву.
Помимо ересиологических сочинений, в которых магический дискурс используется для демонизации христианских оппонентов, в апокрифических деяниях апостолов и агиографии также используется троп мужчины-мага и женщины-жертвы. Например, в апокрифе II века «Деяния Андрея» апостол Андрей предупреждает христианку, которая посвятила себя аскетизму, о «грязных и злых чародействах [ее мужа]» (tais rhyparais autou kai kakais goēteiais). В этом апокрифе ожидания инвертируются: маг здесь не мужчина, вторгшийся в дом (в данном случае апостол Андрей); в чародействе обвиняется муж-проконсул, который якобы ворожит, чтобы соблазнить собственную жену. Таким образом, этот апокриф использует дискурс магии, чтобы очернить не только конкурента (мужа женщины), но и всю социальную систему, которая поддерживала и поощряла законное воспроизводство. Он представляет собой нападение на само римское государство[608]. В апокрифических «Деяниях Павла и Фёклы», напротив, вторгшегося апостола обвиняют в магии, как и следовало ожидать. Жених Фёклы обвиняет Павла в том, что он околдовывает молодых женщин. Фёкла настолько очарована учением Павла, что не желает ничего, кроме как последовать за апостолом и расторгнуть свою помолвку со знатным человеком. Ирония заключается в том, что Павел «околдовал» Фёклу не магией, а силой евангельского слова[609].
Мотив использования магии для соблазнения посвященных девственниц неоднократно встречается в раннехристианской литературе. В дополнение к приведенному выше отрывку из «Деяний Андрея Первозванного», где магический дискурс служит для нападок на римские ценности и институты, в следующем отрывке чары используются, чтобы выразить необычайную силу аскетических практик. История начинается с того, как четыре воина окружают апостола Андрея и его последователей. Один из солдат, одержимый бесом, внезапно вскрикивает и падает, пуская пену изо рта. Андрей, наделенный силой Святого Духа, провидит историю несчастного таким образом:
У этого юноши, чье тело сотрясаемо судорогами, есть сестра-девственница, преданная подвижница. Истинно говорю вам, что она близка к Богу благодаря своей чистоте, молитвам и любви. Теперь, чтобы рассказать это без подробностей, по соседству с ее домом жил некто, кто был великим магом. Вот что произошло. Однажды вечером дева поднялась на крышу, чтобы помолиться, молодой маг увидел ее молящейся, и Семмат вошел в него, чтобы сразиться с этой великой подвижницей. Молодой маг сказал себе: «Хотя я провел двадцать лет под руководством своего учителя, прежде чем обрести эту способность, сейчас только начало моего пути. Если я не одолею эту деву, я ничего не смогу сделать». Поэтому он вызвал против девы несколько великих сверхъестественных сил и послал их вслед за ней. Когда демоны ушли, чтобы искушать ее или склонить на свою сторону, они поступили как ее брат и постучали в дверь. Она встала и спустилась вниз, чтобы открыть, полагая, что это ее брат. Но прежде она горячо помолилась, и бесы стали подобны (…), упали и улетели (…) человек… [отсутствуют две страницы][610].
Согласно этому повествованию, молодой маг увидел посвященную девственницу, молящуюся на крыше, и, подобно Давиду, желающему Вирсавию, устремился овладеть ею. С помощью колдовства он вызывал демона Семматха, который вселяется в него и, используя эту демоническую власть, вызывает еще бо́льшие силы, чтобы управлять девой. Исходя из знакомой схемы древних заклинаний agōgē, можно предположить, что маг желал, чтобы эти демоны привели ее к нему. Однако девственница была сильнее мага, она была «великой преданной [politeutēs] и аскетом [athlētēs]», приблизившейся к Богу благодаря своей чистоте, молитве и любви. Таким образом, девственница способна одолеть демонов силой своей духовной харизмы.
Маг, как и девственница, в этом тексте остается безымянным, что наводит на мысль о том, что цель этого текста не опорочить или дискредитировать конкретную личность, как в ересиологических трактатах, рассмотренных ранее. Скорее, магия здесь должна подчеркивать силу аскетизма. Подобно Деяниям апостолов (где магия дана для контраста превосходящей силы Святого Духа), в этом тексте магия служит для демонстрации достоинств и силы чистоты. Личность девственницы имеет не большее значение, чем личность мага; как и он, она выступает в качестве тропа, показывающего, что даже слабая девушка способна одолеть демонов с помощью аскезы.
Таким образом, история соответствует идеологической направленности этого апокрифа II века, который решительно пропагандирует аскетизм и безбрачие[611]. По словам переводчика, Жан-Марка Приера, «Деяния Андрея» проповедуют дуалистическую и подверженную гностическому влиянию концепцию спасения, которая включает в себя восхождение души к чистоте из греховного мира плоти[612]. Целомудрие и отказ от материальных удовольствий и благ – главная черта этой духовной установки. Описание магии в «Деяниях Андрея» отражает общую теологическую структуру; маг, похоже, олицетворяет ловушки этого мира, особенно похоть[613], в то время как дева символизирует чистую душу, чья свобода и сила торжествуют благодаря строгому аскетизму[614]. Ее победа над демонами, таким образом, драматизирует в повествовательной форме победу души через askēsis и gnōsis. Примечательно, что слова, используемые для описания ее достижений – politeutēs и athlētēs, – заимствованы из языка политики и спорта в древнем полисе: она описывается как «государственный деятель» и «атлет». Девственница, таким образом, поднимается к вершинам мужской силы и достижений благодаря аскетической доблести, преодолевая естественную слабость своего пола. Но, как и женщины – жертвы магии, изображаемые в ересиологических трудах, эта женская фигура также выступает в качестве тропа. Она показана торжествующей благодаря своей чистоте, в то время как другие «женщины» потерпели неудачу, так как позволили себя соблазнить. Ни один из тропов – ни еретичка, ни девственница – не имеет ничего общего с реальными женщинами. В обоих случаях женские персонажи мужского текста драматизируют мужские проблемы и заботы. Их «используют, чтобы выразить ту или иную мысль»[615].
В «Житии святого Илариона» Иеронима рассказана похожая история, но с другой развязкой и идеологическим посылом: «магия» и «девственницы» используются для представления конкурирующих теологических мировоззрений. В этом рассказе
