Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
В этом разделе мы рассмотрели различные функции магии как дискурса инаковости в сочинениях I и II веков, где она служит делегитимации маргинальных религиозных движений, в том числе христианства, устраняет конкурентов в борьбе за религиозный авторитет, таких как Симон Самарянин, и оспаривает изнутри обоснованность доминирующих религиозных авторитетов, работая как коррозийный дискурс. Интересным аспектом этой дискурсивной войны является тот факт, что обвинения в магии направлены в основном против мужчин, что, возможно, говорит о том, что женщины из этого соревнования были исключены. Однако эта гипотеза противоречит имеющимся у нас убедительным свидетельствам присутствия женщин в раннем христианстве, особенно в тех его формах, которые позже самопровозглашенные ортодоксальные авторы осудили как ересь. В следующем разделе я исследую этот парадокс и то, как раннехристианские представления о магии говорят о женщинах, власти и борьбе за идентичность и авторитет в раннехристианских сообществах. Учитывая связь между магией и ересью, установленную через фигуру Симона Волхва, удивительно, что женщины из конкурирующих христианских движений не были заклеймены как ведьмы в ересиологической литературе, тем более что именно участие женщин в общественной жизни в большинстве случаев провоцировало обвинения в ереси.
Мужчины-маги и женщины-жертвы
Как показывает предыдущее обсуждение, раннехристианские авторы использовали магию как дискурс инаковости для определения границ и формирования идентичности. Апокалипсис, например, приписывает различные практики, включая магию, блуд и идолопоклонство, чужакам (нехристианам, а также другим христианам, которых автор не одобряет) и использует эти обвинения, чтобы отличить святых от грешников, искупивших свой грех от проклятых, своих от чужих. В дуалистическом подходе, характерном для апокалиптической литературы, сочинение Иоанна рисует мир в суровом противопоставлении: «Вы либо с нами, либо против нас». Среди его главных мишеней – Рим, изображенный как хищная блудница, которая обманывает все народы своим колдовством (pharmakeia) и упивается кровью святых (Откр. 18:23–24). Интересно, что эта Вавилонская блудница – практически единственная женская фигура в раннехристианской литературе, связанная с магией. Примечательно, что обвиняется не конкретная женщина, а целая империя, чьи религиозные практики впоследствии были отвергнуты как не более чем поклонение демонам.
Раннехристианские обвинения в магии касались в основном мужчин[591]. Если женщины и фигурируют в магических обвинениях, то только в качестве помощниц мага или, чаще всего, его жертв[592]. До обращения Константина, когда римская церковь утвердилась в качестве арбитра доктрины и практики, обвинение в «ереси» не имело большого веса. Чтобы убедить ранних христиан в том, что одна форма христианства является законной и проповедует истинное учение Иисуса, а другая – нет, нужно было использовать другие стратегии. В этой междоусобной борьбе обвинения в магии часто появляются наряду с обвинениями в сексуальных проступках и обращениями к глупым женщинам. Эти стратегии в совокупности подрывают авторитет конкурента, отражая давно укоренившуюся в греко-римской риторической традиции связь между магией, гендерной инверсией и опасностью. Например, в сочинении «Против ересей» Ириней сочетает эти три мощные стратегии, чтобы напасть на соперника и объяснить его явно значительную харизму. Он начинает с обвинения в магии:
Есть между этими еретиками некто по имени Марк, хвалящийся быть исправителем своего учителя. Будучи весьма искусен в чародейских проделках, он обольстил ими множество мужчин и женщин и привлек к себе, как обладающему наибольшим знанием и получившему величайшую силу из незримых и неименуемых мест, чрез что является поистине предтечею Антихриста. Соединив игры Анаксилая с проделками так называемых чародеев, он дает людям бессмысленным и выжившим из ума думать, что делает таким образом чудеса[593].
Ириней обесценивает Марка, утверждая, что его сила получена через ворожбу, и обвиняя его последователей в том, что они «бессмысленны» и «выжили из ума». Таким образом, Ириней претендует на легитимность и авторитет, отождествляя своего оппонента с неразумием и демонической силой – две устойчивых метафоры для магического дискурса. Кроме того, он считает последователей Марка чужаками не только для христианства, но и для всего цивилизованного общества: им не хватает такого важного и отличительного человеческого качества, как рациональность[594]. Ириней подкрепляет это утверждение следующим описанием псевдоевхаристии в церкви Марка, в котором этот ритуал выглядит нелепо, а участвующая в нем женщина – исключительно легковерной:
Показывая вид, будто совершает Евхаристию над чашами, наполненными вином, и слишком длинно растягивая слово призывания, производит то, что они кажутся багряными и красными, от чего думают, будто в его чашу, по силе его призывания, всевышняя Благодать источает свою кровь, и присутствующие сильно желают вкусить этого пития, чтоб и в них излилась призываемая чародеем Благодать. Также, подав женщинам наполненные сосуды, велит им совершать евхаристию в его присутствии. И когда это будет сделано, берет другую чашу, гораздо большую той, над которою совершала евхаристию вовлеченная в обман, и из меньшей чаши, над которой женщина совершила евхаристию, переливает в принесенную им, говоря при этом так: «прежде всего сущая, не домыслимая и неизреченная Благодать да исполнит твоего внутреннего человека и умножит в тебе свое знание, посевая зерно горчичное в добрую землю». И еще сказав сему подобное и приведши несчастную в неистовство, показывает себя чудотворцем, так как большая чаша наполнилась из малой, так что из нее льется вон. Делая и другое подобное сему, он ввел в обман и увлек за собою многих[595].
Ириней предполагает, что Марк соблазняет безрассудных женщин, заставляя их поверить в то, что они получают божественную «благодать» через этот ритуал, который на самом деле не более чем просто ловкий трюк – перелить вино из меньшей чаши в большую, наполнив ее до краев. В описании Иринея также присутствуют сексуальные коннотации, когда он упоминает о посеве зерна, наполнении чаш вином и о том, как он доводит женщин до исступления. Например, термин exoistrēsas (довести кого-то до бешенства), несет в себе оттенок экстаза и безумия – и то и другое ассоциировалось с женскими сексуальными и религиозными излишествами и женской готовностью потерять самоконтроль[596]. Ириней ссылается на распространенные стереотипы о женской соблазнительности, чтобы подорвать религиозный авторитет Марка. Представляя евхаристический ритуал мошенничеством,
