Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Таков был некто Симон Самарянин, из села, называемого Гиттон: он силою демонов, действовавших через его посредство, во время Клавдия кесаря делал волшебные чудеса в царственном городе вашем Риме, и за то признан богом, и, как бог, почтен у вас статуею. Эта статуя воздвигнута на реке Тибре между двумя мостами, с такою надписью на римском языке: Симону, богу святому[575]. И почти все Самаряне, а некоторые и из других народов признают его за первого бога и поклоняются ему; и какую-то Елену, которая везде с ним в то время ходила, а прежде жила в блудном доме, называют первою происшедшею от него мыслию[576].
В этом рассказе Симон представлен как влиятельная фигура, в то время как в Деяниях апостолов у Симона есть последователи только в Самарии. Иустин упоминает спутницу Симона, «какую-то Елену» и приписывает ей богословское значение «первою происшедшею от него мыслию». Трудно сказать, можно ли полагаться на Иустина, жившего примерно через сто лет после Симона, можно ли полагаться на точное свидетельство об учении Симона, или же его сообщение отражает годы развития – либо последователями самого Симона, либо в воображении антисимонистов[577]. Возможно, Иустин описывает более развитый «симонизм» с так называемыми гностическими элементами, такими как ennoian prōtēn. Есть также предположение, что Лука неверно представляет Симона, намеренно преуменьшая его влияние и богословское учение, низводя его до статуса простого мага и шарлатана[578]. Как бы мы ни объясняли расхождения между описаниями Симона у Луки и Иустина, подробности о его сотериологии будут развиты в трудах отцов церкви и служат поводом для отрицания конкурирующих форм христианства как гностицизма и симонизма[579].
Наиболее интересным для наших целей является то, как в обвинениях против Симона смешиваются дискурсы магии и гендера. В следующей цитате, например, Ириней подробно останавливается на роли Елены, которую он описывает как бывшую проститутку[580]. Ставя под сомнение целомудрие этой женщины, Ириней использует распространенный прием сексуальной клеветы, когда авторитет мужчины оценивался по скромности и пристойности его родственниц:
Этот Симон самарянин, от которого произошли все ереси, образовал свою секту следующего содержания. Он, выкупив в Тире, финикийском городе, некоторую женщину по имени Елена, водил ее всюду с собою и выдавал за первую Мысль (Εννοια), мать всех вещей, чрез которую он в начале замыслил создать ангелов и архангелов. Ибо эта Мысль, выходя из него и зная волю своего Отца, низошла в нижние области (пространства) и породила ангелов и власти, которыми, по его словам, и сотворен этот мир[581].
В отрывках, следующих за этим, Ириней описывает «падение» Елены и ее порабощение в человеческом облике, что напоминает известный миф о Софии из таких источников, как Апокриф Иоанна. Как и София, Елена заперта в человеческом облике силами и ангелами, которых она создала; она не может вознестись к своему отцу, пока Симон не освободит ее от рабства и не дарует спасение людям через свое откровение (1.23.2–3). Согласно этому описанию, симонизм похож на другие формы раннего христианства, обычно называемые гностическими в сочинениях о ересях[582].
Таким образом, характер «ереси» Симона, по-видимому, менялся с течением времени и был приукрашен раннехристианскими писателями[583]. Например, Р. М. Грант обнаруживает в литературе трех разных Симонов и задается вопросом, не являются ли они одним и тем же человеком:
В документах, которыми мы располагаем, фигурируют три Симона, а не один. Вот Симон из Деяний; Симон Иустина и Иринея и Симон из «Гомилий» и «Воспоминаний», приписываемых св. Клименту. Вопрос в том, являются ли эти трое одним целым[584].
Ранние ересиологи называли Симона единственным источником всех ересей в ранней церкви. Почему? Я предполагаю, потому что он явно ассоциируется с магией и мошенничеством в широко почитаемом раннехристианском писании, Деяниях апостолов. Когда некоторые ранние христиане почувствовали угрозу со стороны различных форм христианства, они ассоциировали своих противников с Симоном и магией – чем фактически предавали их анафеме силой авторитета Священного Писания.
Эти авторы, сделав блестящий риторический ход, отождествили с Симоном формы христианства, которые развились только во II веке. Это помогло опорочить их как симонизм и, следовательно, магию, подорвав любые претензии этих церквей на авторитет: их учения исходят от Симона, а не от Иисуса. Хотя обвинения в том, что греческие и римские боги были не более чем демонами, работали на дискредитацию греко-римского благочестия, это не позволяло делегитимизировать других христиан, которые также утверждали, что поклоняются единому истинному Богу через учение Иисуса Христа. Библейский статус Симона как мага, таким образом, позволил ересиологам II и III веков использовать обвинение в магии против других христиан, ассоциируя их с Симоном ab initio. Таким образом, как ассоциация с Павлом могла узаконить определенный набор учений или практик, так и ассоциация с Симоном имела противоположный эффект – она немедленно обозначала это учение как еретическое[585].
Как только через фигуру Симона была установлена связь между ересью и магией, стало возможным обвинить и других еретических лидеров в магии. Маркион и, позднее, Присциллиан – два ярких примера[586]. Однако эта связь между Симоном и поздними еретиками еще более непрочна, чем связь между Симоном и гностицизмом. Как пишет Уилсон: «Ириней определяет Симона как отца всех ересей и называет различных гностиков учениками Симона, но не демонстрирует связь между ними»[587]. На самом деле Ириней проговаривается о том, что связь между Симоном и позднейшими ересями вымышлена, когда признает, что эти «еретики» сами не считают Симона своим духовным отцом или учителем. Именно Ириней проводит связь между Симоном, магией и любой формой христианского учения, с которой он не согласен:
…я по необходимости упомянул о нем, чтобы ты знал, что все, которые каким-либо образом (курсив мой – К. С.) искажают истину и повреждают проповедь Церкви, суть ученики и последователи самарянина Симона Волхва. Хотя они и не объявляют имени своего учителя, для обольщения других, но преподают его учение. Они пользуются именем Иисуса Христа как приманкою, но разным образом вводят нечестие Симона и чрез то губят многих, коварно распространяя свое учение под прикрытием доброго имени и подавая под сладостью и красотою имени горький и злой яд змия, первого виновника отпадения[588].
Ямаути поддерживает идею, что связь между Симоном и гностицизмом была надуманной. Он утверждает, что никаких
