Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон
Таким образом, греческие и римские боги – это не что иное, как демонические отпрыски, о которых говорится в Библии, порабощающие людей с помощью магии и заставляющие их верить в то, что они божественны, и поклоняться им (1 Апол. 14). Иустин риторически соединяет греко-римский дискурс о магии с дуалистическими иудейскими традициями о падших ангелах, чтобы опорочить поклонение греко-римским богам как мошенничество и шарлатанство. Таким образом, он прицеливается во весь храм римской веры и благочестия одним ударом, искусно сочетая еврейскую и греко-римскую мифологию.
Другой христианский апологет, Тертуллиан, аналогично объясняет демоническую сущность языческих богов, опираясь на то же библейское повествование о падших ангелах из Бытия, гл. 6. Тертуллиан более подробно, чем Иустин, перечисляет качества и атрибуты этих демонов, которые придают им видимость божественности. Например, он утверждает, что демоны обладают крыльями, как у ангелов, что позволяет им быстро перемещаться и создавать впечатление вездесущности: быстрота их передвижения понимается как божественность, поскольку их природа неизвестна. Тертуллиан также утверждает, что демоны (выдающие себя за богов) используют магию для совершения чудесных исцелений, чтобы привлечь адептов. На самом деле, утверждает он, они сначала вызывают болезнь с помощью магии, а затем устраняют ее и ложно заявляют на этом основании о своем могуществе. Развивая эти рассуждения, Тертуллиан приравнивает всех греческих и римских божеств к демонам, а всех священников или иерофантов – к магам. По его мнению, притворство демонов разоблачается, когда они сталкиваются с христианами и признаются в том, что являются «ложными богами», ведь если бы они действительно были богами, рассуждает Тертуллиан, их бы не запугали.
Этот аргумент, в котором падшие ангелы и демоническая сила связываются не только с магией, но и с политеистическим поклонением, блестяще сработал на подрыв авторитета традиционных греческих и римских религий. Важен и еще один аспект: отныне магия больше не была просто шарлатанством или подрывным ритуалом, проводимым для достижения власти, теперь она отождествлялась с Сатаной и космическим дуализмом[551]. Как только христианство стало доминирующей религией в Римской империи, концепция магии как дьяволопоклонничества (даже если это делалось по неведению) стала доминирующим дискурсом. Магия теперь рассматривалась не просто как форма подрывной деятельности, а как ересь – верность сатанинским силам – и, следовательно, самый тяжкий грех. Таким образом, христианский дуализм радикализировал дискурс магии, подготовив почву для более поздних представлений о «ведьмах» как о прислужницах Сатаны.
В соревновании с иудаизмом
Хотя христианские апологеты обличали богов греко-римского пантеона как демонов, а их чудеса и божественные проявления – как магию, в споре с иудаизмом им следовало вести себя осмотрительнее, потому что бог, которому поклонялись христиане, в сущности, был тем же самым. Как свидетельствуют самые ранние христианские труды, последователи Иисуса изначально были частью еврейской общины и воспринимали своего мессию как исполнение библейского пророчества. К середине II века ситуация начала меняться. Некоторые иудейские и христианские лидеры пытались определить христианство и иудаизм как разные сообщества и идентичности[552]. В процессе, напоминающем формирование магического дискурса, раввины и «отцы церкви» создали понятие ереси, которым обозначались различные формы обеих религий, считавшиеся неприемлемыми. К еретикам причислялись евреи-христиане и христиане-евреи, которые отказывались идентифицировать себя исключительно как иудеев или христиан. Такая идентификация указывает на то, что эти классификации, категории и идентичности не существовали либо существовали отдельно от этого процесса дифференциации[553]. В I веке последователи Иисуса боролись за правильное толкование и религиозную практику в иудейской общине. Марк, например, изображает Иисуса в конфликте с фарисеями, священниками и книжниками[554]. Картина, им описанная, фиксирует не столько реальный конфликт между Иисусом и религиозными лидерами его времени (хотя, возможно, и это тоже), сколько тот антагонизм, который община испытывала позднее, когда Марк уже работал над Евангелием, в отношении к своей интерпретации и распространению учения Иисуса. Конфликт представлен как проблема авторитета: кто имеет право учить и толковать закон Моисея[555]. В Евангелии от Марка религиозные авторитеты противостоят Иисусу, потому что его учение противоречит их собственному; его толкование Моисеева закона нарушает то, что Марк представляет как более строгое и буквалистское толкование фарисеев[556]. В этом споре за легитимность Марк использует чудеса, а также притчи, чтобы продемонстрировать превосходство Иисуса над фарисеями – в отличие от них, Иисус учит «как власть имеющий»[557].
В то время как Марк использует рассуждения о чудесах для того, чтобы одержать верх над противостоящими ему авторитетами, Матфей опирается на риторику библейских пророков, критикуя тех, кто отвергает Иисуса. Например, Иисус порицает города Хоразин и Вифсаиду за то, что они не приняли его призыв к покаянию:
горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись, но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам (Мф 11:21–22).
Риторика знакома по библейским пророчествам; Матфей отождествляет Иисуса с пророческой традицией и маргинализирует своих оппонентов, обвиняя их в несоблюдении завета. Принятие Иисуса приравнивается к завету, а отвержение Его – ко греху. Согласно полемическому дискурсу пророков Осии (Ос. 1:2), Иеремии (Иер. 3:6) и Исаии (Ис. 1:21), такое нарушение завета равносильно идолопоклонству и даже блуду[558]. Как и у Марка, риторика Матфея относится к сектантской борьбе за власть и лидерство в религиозной и этнической общине; он стремится узаконить учение Христа в глазах антагонистически настроенных оппонентов, ставя его в один ряд с авторитетами их общей традиции, для чего использует пророческую риторику[559].
Евангелисты Марк и Матфей критикуют собратьев по иудейской общине, особенно их старейшин, за то, что они не признали Иисуса и не приняли Его учение. Однако ни один из них не осуждает «евреев» или «иудаизм» как таковой[560],[561]. Поскольку раннехристианские авторы видели в Христе исполнение еврейских пророчеств и ожиданий, они стремились узаконить его в рамках иудейской традиции. Для этого они использовали различные риторические стратегии, но не обвинения в магии – это демонизировало бы саму традицию, которую они желали унаследовать.
В Евангелии от Иоанна община евангелиста,
