Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире - Кимберли Стрэттон

на реальных женщинах и их жизни[124]. Соответствие женщин гендерным ожиданиям отражается на социальном положении и авторитете мужчин. Родственницы мужчины были продолжением его политического «я» и могли угрожать его «мужественности», а значит, и власти, если не демонстрировали должное «женское» поведение[125]. По этой причине изображение «женских» магических практик в древних текстах может иметь мало общего (или вообще не иметь) с реальной деятельностью женщин, вместо этого они рассказывают о «мужских» проблемах. Даже если в роли магов выступают мужчины, магия несет в себе гендерные коннотации: поскольку она воспринималась как незаконный и женоподобный источник силы, мужчина, прибегающий к ней, мог быть лишен легитимности в силу ассоциаций с женщинами и их хитростями. Именно по этой причине я рассматриваю представления о магии как тесно связанные с гендером и властью. Прежде чем перейти к рассмотрению дискурсивной роли магии в конкретных контекстах, я сделаю краткий обзор истории и специфики древней терминологии, чтобы читателям, не знакомым с древними языками, было проще вникнуть в последующее обсуждение.

Древняя терминология, обозначающая магию

Греческая

Самые ранние случаи употребления слов, которые позже объединились под термином, соответствующим английскому «магия», в греческой литературе указывают на первоначальную неоднозначность этого словаря. Магия как дискурс отличия еще не существовала. Такие слова, как pharmakon, могли обозначать как лечебные травы, так и яды – разница зависела от контекста[126]. Например, в «Одиссее» Цирцея с помощью травяного снадобья околдовывает судовую команду Одиссея и превращает их в диких кабанов. Зелье Цирцеи обозначено словом pharmakon, как и противоядие, полученное Одиссеем от Гермеса. Таким образом в «Одиссее» это слово функционирует амбивалентно. Оно может иметь как позитивные, так и негативные коннотации. Pharmakon может действовать апотропеически как лекарство и пагубно как яд. Травяное противоядие, которое Гермес дает Одиссею, «доброе» (esthlon), а зелье, которое предлагает Цирцея, – «злое» (kaka). Одиссей ищет «ядовитое» снадобье (pharmakon, androphonon), в которое можно обмакнуть стрелы и сделать их более смертоносными, в то время как Махаон, сын прорицателя Асклепия, использует «успокаивающие» снадобья (ētia pharmaka) для лечения Менелая. Pharmakon сам по себе нейтрален. Использование pharmaka представляет собой technē или навык, который может быть использован как во благо, так и во вред без какого-либо внутреннего указания на его моральную ценность. Прилагательное polupharmakou, которое используется для описания Цирцеи, не содержит столь сильных негативных коннотаций, как слова в английских переводах, например «ведьма» (witch) или «колдунья» (sorceress). Более точным переводом было бы просто «мастерски владеющая всеми снадобьями»[127]. В «Илиаде» то же прилагательное использовано для описания врачей – iētroi polupharmakoi. Здесь оно явным образом работает на положительную характеристику.

Однако начиная с V века в греческой литературе четыре термина – pharmakon, epaoidē, goēs, magos – и их производные образуют семантическую группу, обозначающее опасные, чуждые, незаконные или ложные способы доступа к сверхъестественной силе. В доклассическую эпоху каждый из этих терминов имел точное прикладное значение, которое чаще всего сохранилось и в классической литературе. Однако со временем эти термины обрели более абстрактный угрожающий смысл, поскольку все чаще использовались для создания негативных ассоциаций и стереотипов[128]. Постоянное употребление четырех терминов в одном контексте, обозначающем опасные и антисоциальные действия (например, отравление), расширило значение каждого отдельного слова для передачи маргинальности и коварства. Из-за постоянной ассоциации этих слов друг с другом, а также с женщинами и чужаками они стали обозначать Другого и угрозу в широком смысле. Эта группа терминов и предрассудков, которые они претворяют в жизнь, является предпосылкой рождения магии как дискурса инаковости в западной культуре. Будучи далеко не универсальным концептом, магия возникла в конкретный момент греческой истории и выполняла конкретную социальную роль. Как и другие культурные артефакты греков, магический дискурс был принят и адаптирован их наследниками. Открытие магии в незападных культурах предполагает импортирование западных категорий и способов концептуализации. Это не означает, что у других обществ нет схожих или сопоставимых представлений о легитимном и нелегитимном доступе к сверхъестественной силе, но конкретные формулировки будут отличаться, отражая специфические проблемы, которые доминируют в этих обществах.

Я коротко расскажу о каждом термине и его истории. В девятнадцатой песне «Одиссеи» кормилица узнает Одиссея (который выдает себя за нищего) по шраму на ноге, полученному им в детстве. Однажды во время охоты Одиссея ранил кабан. Его дядья остановили кровь с помощью epaoidē – заговора[129]. «Заговор» – слова, «шептания», обладающие магической силой. Этимология слова связана с пением: это «песня, которую поют кому-то или во время чего-то»[130]. Epaoidē вновь появляется в V веке, в значении «очарование» или «заклинание». Например, Прометей в «Прометее Прикованном» Эсхила отвечает хору, что он не поддастся «медово-сладким чарам убеждения» (meliglōssois peithous epaoidaisin)[131]. Здесь epaoidē передает более негативный смысл, связанный с чарами, а именно обольщение или манипулирование[132]. Но epaoidē сохранил и медицинские коннотации: в «Эвменидах» Аполлон замечает, что не существует заклинания (epōdas), чтобы вернуть мертвого к жизни[133]. Материалы V века показывают, что epaoidē также могла означать и любовную магию. Пиндар, например, описывает, как Ясон соблазнил Медею с помощью ритуала, которому он научился у Афродиты: он привязал птицу к колесу и произносил молитвы (litas) и заклинания (epaoidas)[134].

Goēs происходит от goaō, то есть «стонать», «плакать», «стенать», и ассоциировался с ритуальным плачем по умершим[135]. В «Илиаде» Андромаха первой подняла плач (gooio) по ее убитому мужу, Гектору (723). А ранее сообщалось: «Скоро достигла она устроением славного дома / Гектора мужегубителя; в оном служительниц многих, / Собранных вместе, нашла и к плачу их всех возбудила: / Ими заживо Гектор был в своем доме оплакан» (497–500)[136],[137]. Однако существительное goēs приобретает новые коннотации, став к IV веку одним из главных компонентов магического дискурса, обозначая фокусника или шарлатана. Фрагмент из Фориниса (2 6.1 – 2 6.2) может указывать на этот переход: в нем описаны гоэты как горцы с горы Ида во Фригии (goētes Idaioi Phruges andres oresteroi oiki enaion), которые, помимо прочего, выращивают «волшебные растения» (eupalamoi therapontes oreiēs Andrēsteiēs)[138],[139] Основываясь на этих и других свидетельствах, некоторые ученые относят goēs к архаичной форме шаманизма, предполагавшей «экстаз, гадание и исцеление»[140]. В V веке до н. э. goēs появляется дважды, оба раза у Эсхила, и ассоциируется с мертвыми и трауром. Например, в фрагменте из утраченной эсхиловской пьесы «Психагог» goētes связано с сопровождением души после смерти[141]. В «Плакальщицах» хор заявляет, что будет петь «пеан хвалебный» вместо скорбного плача (krekton goētōn).