П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов
Просьбу ассигновать средства на приобретение озимых семян из средств общеимперского продовольственного капитала в целом высказали 8 губерний и областей. Просимые средства в размере 2,9 млн руб. были отпущены в полном объеме, поскольку из-за кратких сроков озимого сева тщательно проверить материальное положение просителей не было времени. МВД рекомендовало использовать эти средства для продажи семян по заготовительной цене. Нужда в яровых семенах была намного больше, чем в озимых. По 23 губерниям и областям в ссуды было выдано примерно 38,9 млн пудов яровых семян для засева 4,9 млн дес. (при общей площади крестьянского ярового посева в пострадавших уездах этих губерниях и областях в 15,7 млн дес.). Общие расходы общеимперского продовольственного капитала на продовольственную кампанию 1911–1912 гг. составили 161,3 млн руб. На усиление общеимперского продовольственного капитала из казны было отпущено 126,6 млн руб., или 2,1 % от общей величины всех расходов казны в 1911 г. и 1912 гг., которые составили 6 млрд 17 млн руб.[479] В это число не входят средства, отпущенные не через общеимперский продовольственный капитал (расходы Военного министерства на помощь казачьим войскам). Для сравнения укажем, что все расходы по переселению за Урал в 1907–1913 гг. составляли 162 млн руб., а расходы на землеустроительные работы за тот же период – 134,4 млн руб.[480]
Газеты о голоде в 1911 г. начали писать еще летом, писали осторожно, в выражениях, «которые не будили спавшей человеческой совести». Плотину молчания прорвало осенью. В глуши Самарской губернии, в Николаевском узде, в двух селах: Мокша и Александровка крестьяне съели свой хлеб еще в сентябре. На сходе уполномочили жену лавочника Н.Г. Гаеву «ходатайствовать перед правительством об открытии в селении столовых». В октябре 1911 г. она прибыла в Москву и принесла «первые яркие вести о голоде». Однако добиться ей ничего не удалось. Только одна барыня пожаловала 25 руб. По словам Н.Г. Гаевой, их хватило бы на неделю, чтобы прокормить детей. Она также рассказала, что крестьяне распродают скот, так как держать его зимой они не смогут (лошади шли уже по 4 руб., коровы – по 12 руб. при настоящей цене в 60 руб.). Гусей, уток, кур обозами отправляли в город и «брали за них, что дадут». Теплую одежду заложили за хлеб в Самаре. Землю продавали по 20 руб. за десятину. Общественные работы, по мнению Н.Г. Гаевой, представляли из себя «одно горе»: брали только с лошадьми, которые умирали от тяжелой работы, после чего работника выгоняли; плата была маленькой. В Самарском земстве Н.Г. Гаевой сказали, что местный губернатор запретил им помогать голодающим, сказав, что «сам справится»[481].
Центральные власти всячески пытали преуменьшить масштабы бедствия. Сначала официально было объявлено, что голодом охвачено 17 губерний. Потом эта цифра повысилась до 20, несколько позднее – до 26. Делались заявления, что «урожай хороший, лучше прошлогоднего». Потом выяснилось, что «цифровые данные были не проверены». Не лучше было дело и на местах. Так, в Симбирске утверждали: «Голода нет! Это в "просвещенной" Англии голод, а у нас, слава богу!». В местных газетах не было ни одного упоминания о голоде, а факты продовольственной кампании отмечались мимоходом и тонули в куче разных начальственных распоряжений и циркуляров. Запрещалось даже такое невинное выражение, как «крестьяне, пострадавшие от неурожая», так как «в Симбирской губернии нет пострадавших!». Остряки шутили, что это новое средство от голода. Команда дана. Мозги перестроены. Врачебное управление стало неприступной крепостью, получить оттуда какие-либо сведения было практически невозможно. Крестьяне требовали продовольственных ссуд, чиновники отвечали им: «Они только развращают». Просили ссуды на прокорм скота – ответ тот же: «И они развращают». В результате этого самые «мудрые меры» неожиданно провалились. Так, возлагали надежды на общественные работы, но они были организованы в недостаточном количестве. Продажа хлеба по заготовительной цене закончилась полным крахом, так как сначала никто не удосужился организовать саму продажу. В результате этого хлеб лежал на железнодорожных станциях, земства платили за простой, крестьяне умирали с голода, но его никто не забирал, так как «все было некогда». Когда же, наконец, дело дошло до продажи, оказалось, что этот хлеб никто не покупает, так как за него надо платить сразу, а у крестьян денег нет. В Уральской области возникла проблема с переселенцами, которые переселились в столыпинский период. Все они получили по 15 дес. на душу мужского пола, то есть по 60–75 дес. на семью. Настоящие «столыпинские помещики». Однако чтобы вспахать десятину целины, нужно было иметь 6–8 быков, а у переселенцев многие были вообще без всякого скота. В результате этого многие переселенцы жили одними подачками. Целина осталась непаханой.
Попытки склонить общественное мнение в свою сторону при помощи проправительственных газет были малоуспешны. В годы премьерства П.А. Столыпина, по сведениям С.Е. Крыжановского, правительство финансировало более 30 газет, однако без особой пользы для себя[482]. Таким образом, надежных союзников среди органов печати у правительства не было. В основной массе наиболее популярные газеты начала XX в. были оппозиционны правительству. «Русское слово» уже начиная с осени 1911 г. практически в каждом номере печатало материалы о неурожае. 8 сентября в газете появилось предупреждение: «Населению 17 губерний, охваченных сполна или отчасти неурожаем, предстоит пережить черный год… Если из Петербурга сулят только одни общественные работы, за дело широкой помощи голодающим должно взяться само русское общество»[483].
В «Русском слове» помещалась масса корреспонденций из неурожайных губерний. Многие из них были посвящены описанию бедствий голодающих: распространению болезней, недоеданию, бедности, распродаже крестьянами своего скота и земли и т. п. С середины октября в газете появилась постоянная рубрика «Голод», объединявшая корреспонденции и статьи на указанную тему. 15 октября газета сообщила, что «из неурожайных местностей поступают тревожные вести. С наступлением зимы крестьяне оказываются в безвыходном положении, распродают скот, бросают деревни и уходят на заработки в город. На почве недоедания появляются эпидемические заболевания»[484]. «Еще октябрь, а уже появились признаки, по которым можно заключить, что мы имеем дело с жестоким голодом», – так характеризовалась ситуация в пораженных неурожаем губерниях[485].
Петербургское «Новое время» уделяло неурожаю меньше внимания, хотя осенью и зимой редкий номер
