П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов

сказаны вчера… глубокоуважаемым графом Олсуфьевым, – говорил правый член Комиссии В.А. Бутлеров. – Он сделал упрек правительству, упрек в том, что правительство, издавая настоящий закон, придерживалось принципа отказа от покровительства слабым в пользу покровительства сильным. Мне кажется, что этот упрек совершенно неправилен. Освободить… личную инициативу… это не значит отказать в покровительстве слабым и, во всяком случае, такое покровительство сильным не есть покровительство в ущерб слабым». Это замечание чрезвычайно важно. Так называемый отказ от покровительства слабым на самом деле означает просто отказ от того, чтобы принципиально считать слабым все крестьянство и обращаться с ним как с нуждающимся в опеке. Отныне же с крестьянином будут обращаться как со слабым лишь с того момента, как он себя таковым проявит. Но государство не будет больше опекать каждого крестьянина просто потому, что он крестьянин, связывать его и таким образом действительно превращать в слабого. П.А. Столыпин тоже говорил, причем в словах его звучала нотка раздражения: «Правительство никогда и нигде не заявляло о том, что государство свободно от забот относительно слабых, относительно немощных… но они, эти слабые, не должны лежать тяжелой обузой, не должны давить, как тяжкие кандалы, на одно крестьянское сословие, на один земледельческий класс, на его инициативу, его стремление улучшить свой быт»[275]. Тем самым П.А. Столыпин давал понять, что в намерения правительства входит равномерно разделить между всеми сословиями тяжесть попечительства над социально слабыми элементами, а не нагружать им одно только крестьянство, как было до тех пор.

П.А. Столыпин подчеркнул, что разрыв с существующим правом, с прежним законодательством не так радикален, как считают многие противники закона. Постановления прежних законов, преследовавшие цель помешать переходу надельных земель в руки членов других сословий, останутся по-прежнему в силе в отношении земли тех крестьян, участки которых превратятся в частную собственность. И эту землю крестьянин сможет продать только другому крестьянину, и эту землю можно заложить только в крестьянском банке, и эту землю нельзя продать для удовлетворения частных взысканий. Наоборот, правительство с такой осторожностью приступило к решению этой проблемы, что его даже упрекают в «недостаточном размахе бюрократического творчества!». И Дума действовала не без осторожности. Наоборот, именно Дума включила в законопроект постановление, согласно которому крестьянин в округе не может купить больше шести наделов, нормальных для данной области размеров. Это значит, что законопроект не представляет собой окончательного разрыва с традиционной идеей снабжения крестьянства землей, идеей, которую бесспорно нужно назвать социальной[276].

В.А. Бутлеров сформулировал следующий взгляд на этот вопрос: «Если ставить вопрос об отклонении законопроекта, то лишь с точки зрения его недостаточности для уничтожения общинного строя». Он находил предпринятую реформу целесообразной, но недостаточно последовательной и решительной, а ход ее – медленным: если за три первых года укрепился 1 млн домохозяев из 9 200 тыс., то «вся реформа осуществится через 27 лет. Где же тут быстрота?». Основная часть правых членов Особой комиссии, отвергая законопроект Думы, пыталась «обезвредить» и собственно указ. О главном, что определяло неприятие ими указа, правые умалчивали[277]. Свою позицию они мотивировали интересами государства, большинства крестьянского населения и правительства. Думские дополнения к указу, по их словам, были «совершенно недопустимы», так как содержали «элемент законодательной принудительности», предусматривали ломку общины и могли вызвать пассивное сопротивление», и в то же время не «имели никакого практического значения в смысле приближения к идеалу, к главной цели принимаемых мер к хуторскому или отрубному владению». Собственно Указ 9 ноября 1906 г. не только не отвергался, но было отмечено его «крупное государственное значение», он признавался «своевременной и необходимой» мерой, оправдывалось применение в этом случае ст. 87, и даже высказывалась надежда, что осуществленный в жизни, он создаст тот тип мелкого собственника, который, «естественно, окажется полезным и дельным сотрудником в общем государственном строительстве».

Противником не только думского законопроекта, но и Указа 9 ноября заявил себя Я.Д. Ушаков, который идеализировал общину, видя в ней основу порядка и справедливости. Принцип общины, утверждал он, – «миром господу помолимся». Он не только отказывается связывать с общиной упадок сельскохозяйственной культуры и обнищание крестьянства, как это делали защитники указа, но и утверждал, что «об обнищании России вообще говорить не приходится». Указ 9 ноября 1906 г., по мнению Я.Д. Ушакова, разрушая общину, потрясал основы народного быта, разорял народ, утверждал несправедливость, порождал обиду, вражду в семьях, увеличивал число преступлений, ибо идея хутора есть идея обособленности, здесь господствует принцип «человек человеку волк». Считая крестьянское общество юридическим лицом, Я.Д. Ушаков подводил общинную собственность, подобно дворянской, под ст. 420 Х тома Свода законов; поэтому укрепление общинной земли в личную собственность воспринималось им как экспроприация земли у одного собственника в пользу других. Наконец, он опасался, что возможность залога и отчуждения укрепленных в личную собственность надельных земель поведет к уменьшению земельного фонда крестьянства и массовому накоплению «безземельного пролетариата»[278].

Вместе с тем правые пытались сузить задачи указа в соответствии со своими интересами. Считая общину переходной стадией, имеющей «известные недостатки», и признавая, что общинное и подворное хозяйство – «плохая среда для развития сельского хозяйства», они тем не менее настойчиво проводили мысль о необходимости «осторожного» отношения к общине, утверждая, что общинный строй соответствует правосознанию значительной части крестьянства и защищает «от образования пролетариата и развития нищеты». В связи с этим подчеркивалось «достоинство» Указа 9 ноября, который «не ставит вопрос ребром, не ломает общины а, делая попытку согласовать различные формы землевладения, открывает простор личному почину». Было оспорено утверждение о связи общины как с «аграрными беспорядками», так и с общей отсталостью сельского хозяйства империи. Все конкретные поправки с целью «обезвреживания» Указа 9 ноября шли в русле общей задачи затормозить процесс ликвидации общины.

Более решительную позицию – общину не трогать, а хутора и интенсивное хозяйство насаждать на землях, находящихся в распоряжении Крестьянского банка, – занял член правой группы Государственного совета граф Д.А. Олсуфьев, принимавший участие в работе Комиссии в качестве приглашенного. Его пугал «быстрый темп, которым пошло земельное дело» в то время, когда «понятия крестьян спутаны» (среди них «господствует настроение, совершенно устраняющее заботу о завтрашнем дне»). Законопроект, по его мнению, вводил «земельный ажиотаж»[279]. Подобно представителям правой и левой оппозиции в Думе, граф Д.А. Олсуфьев подчеркивал, что законопроект слишком быстро и внезапно, слишком резко порывает со всем предыдущим законодательством. Целый ряд законов XIX в. защищал принцип общинной собственности, даже Манифест от 26 февраля 1903 г. высказывался в том же смысле. Такое внезапное отклонение от линии, последовательно проводимой десятилетиями, является само противоречием, причем не