П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 2. Аграрная реформа - Сергей Алексеевич Сафронов

мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы». Таким образом, Дума приобрела характер законодательного органа, что должно было отразиться и на деятельности Государственного совета. В самом Манифесте о Совете не говорилось, но в докладе С.Ю. Витте, опубликованном в качестве комментария, было сказано: «Важно сделать реформу Государственного Совета на началах видного участия в нем выборного элемента, ибо только при этом условии можно ожидать нормальных отношений между этим учреждением и Государственной Думой». В процессе обсуждения нового избирательного закона правительство проектировало тот регулятор, который должен был уравновешивать деятельность Думы. С.Ю. Вит-те, в частности, говорил: «Нельзя ставить Государственную Думу наряду с государем. Между ними должен быть поставлен Государственный Совет в обновленном составе. Совет должен быть второю палатою и являться необходимым противовесом Думе, умеряя ее». Государственный совет призван был избавить царя от прямых столкновений с Думой.

28 октября 1905 г. Николай II одобрил создание Особого совещания во главе с Д.М. Сольским по разработке реформы Государственного совета. С этого момента начался второй этап в подготовке реформы. Результатом работы Совещания Д.М. Сольского стал «Проект изменений и дополнений в Учреждении Государственного Совета». Для выработки окончательной редакции проекта собралось специальное Совещание в Царском Селе 14 и 16 февраля 1906 г. при участии Николая II. Царскосельские совещания не внесли существенных изменений в представленный проект. Почти по всем вопросам император утвердил мнение большинства Особого совещания Д.М. Сольского. Однако противоречия между собравшимися оказались значительнее, чем предполагал Николай II, пожелавший при открытии Совещания «окончить дело сегодня же». На ход прений и принятие решений повлияло то обстоятельство, что революция пошла на убыль. Вносившиеся предложения в основном были направлены на укрепление позиций Государственного совета в его отношениях с Думой и, соответственно, уменьшение ее политико-правового значения. При этом особо подчеркивалась решающая роль царя в законотворчестве. Основные положения намеченной реформы состояли из трех разделов: в первом определялись права Государственного совета и Государственной думы; второй содержал постановления об изменениях в составе Совета; третий регламентировал порядок производства дел в Государственном совете.

При обсуждении наибольший интерес у участников Совещания вызвали вопросы о соотношении прав, взаимоотношениях Совета и Думы, их составе и о порядке избрания выборных членов Совета. В процессе обсуждения было отвергнуто предложение Н.Н. Кутлера и А.Д. Оболенского, согласно которому Дума могла представить свой законопроект на усмотрение царя после вторичного утверждения 2/3 своего состава без согласования с Государственным советом (суспензивное вето). Это предложение мотивировалось тем, что при разном составе «палат» законодательная власть рискует быть полностью парализованной, если Совет будет систематически отклонять принятые Думой законы. Противники же такой системы взаимоотношений двух законодательных органов видели в ней опасность не только умаления значения Совета, но и того, что она поставит монарха в невыгодную для него роль арбитра между «демократической» и «аристократической» палатами[235]. В таком случае Совет утратил бы свое значение регулятора законодательной деятельности. Поэтому Совет изначально проектировался с правом абсолютного вето по отношению к Думе. Острая полемика развернулась при рассмотрении вопроса о составе и количестве выборных членов Государственного совета[236].

К традиционалистским идеологическим ценностям активно апеллировал С.Ю. Витте, причем для защиты предложения, вроде бы имевшего скорее либеральный смысл. Говоря о Думе, он в очередной раз заявил, что «рассматриваемое преобразование еще не составляет конституции», а на следующий день, вернувшись к мысли о суспензивном вето, выразил опасение, как бы Совет не стал препятствием между царем и крестьянами: «Они и смотрят на Думу так – найдем через нее доступ к царю, найдем расправу… Скажут, думали, что будет доступ, а между тем чиновники отдалили нас от государя». В.Н. Коковцов сказал, что предлагаемый премьером путь «знаменует переход к одной палате», и услышал от С.Ю. Витте: «Я смотрю так, что Владимир Николаевич желает конституционный порядок управления, а я считаю, что этого нельзя». Тут не выдержал престарелый граф К.И. Пален, еще при Александре II бывший министром юстиции: «Что такое конституция? Граф Витте сказал, что в Манифесте 17 октября никакой конституции не содержится. Не подлежит, однако, сомнению, что Россия будет управляться по конституционному образцу». «Ни один факультет университета не определяет конституции, как граф Пален, – ответил С.Ю. Витте. – Прежде всего у нас нет присяги на верность устанавливаемому строю. Государь император вводит этот строй по собственной инициативе. Какая же это конституция? …Напрасно относиться с пренебрежением к психологии общества, а особенно крестьян, где психология все – царь и бог!» Виттевскую трактовку конституции тут же опровергли Ф.Г. Тернер и Н.С. Таганцев, а в перерыве К.И. Пален, предупредив императора об опасности предложения С.Ю. Витте, добавил: «А говорить, что вы не дали конституции, значит куртизанить»[237].

Во время обсуждения проекта на очередном совещании в Царском Селе одним из наиболее дискуссионных стал вопрос об определении императорской власти. Поднят он был появившимся на второй день работы совещания И.Л. Горемыкиным, представшим в качестве столпа «охранительства». Будущий преемник С.Ю. Витте выразил сомнение в самой необходимости нового издания Основных законов, поскольку изменение статьи об императорской власти «и ей подобных» «чревато событиями». С необычно для него длинной и очень эмоциональной речью по этому поводу выступил Николай II, заявивший, что в статье об императорской власти «заключается главнейший вопрос во всем этом деле». Рассказав о своих колебаниях и поддержке, которую он получает от «всякого сословия людей», император выразил свое кредо, способное поставить в тупик любого, кто попытался бы оценить его с точки зрения формальной логики: «Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от самодержавных прав… Могут сказать, что это отступление от обещаний, данных 17 октября. Я это знаю и понимаю… Но надо уразуметь, с чьей стороны будет укор. Он, конечно, последует со стороны всего так называемого образованного элемента, пролетариев, третьего сословия. Но я уверен, что 80 % русского народа будет со мною»[238].

О том, что очевидная противоречивость этого выступления не была случайной, говорит его предыстория. Еще 1 декабря 1905 г. во время приема депутации «Союза землевладельцев» на прямой вопрос, «сохранил ли император свое самодержавие после 17 октября», царь не нашелся что ответить и был им смущен. Зато уже 16 февраля 1906 г. правой депутации из Иваново-Вознесенска он, по версии А.В. Богданович, заявил: «Передайте вашим братьям и единомышленникам, что я, как встарь, буду самодержавный и неограниченный. Милости, дарованные манифестами, я исполню для блага всего моего народа». Вероятно, позицию Николая II можно объяснить тем, что он