Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков
Герберт фон Дирксен, хорошо знавший Крестинского и по Берлину, и по Москве (Николай Николаевич оставался заместителем наркома по иностранным делам до марта 1937 года), вспоминал: «Крестинский принадлежал к старой гвардии. Этими большевиками, которые оставались в России и страдали от тюрем и ссылок в Сибирь, восхищались как солдатами с передовой… Несмотря на свои прогерманские настроения и честность натуры, Крестинский не был человеком, с которым легко было иметь дело. У него был скорее склад ума юриста, нежели политика. Со своей козлиной бородкой, выпуклыми стеклами очков и резким, пронзительным голосом он больше походил на провинциального адвоката, чем на государственного деятеля. Ему так никогда и не удалось избавиться от склонности к юридическому теоретизированию».
В международных переговорах по конкретным вопросам, особенно экономическим, Николай Николаевич действительно был крепким орешком, считая избыток революционной бдительности менее опасным, чем ее недостаток. Будучи человеком умным и образованным, он понимал, что ему, особенно в первые годы работы за границей, не хватало дипломатического опыта. Кроме того, советское полпредство и торгпредство в Берлине сразу же привлекли внимание большого количества прожектеров, биржевых спекулянтов и аферистов всех мастей и национальностей. Далеко не все советские чиновники могли быстро разобраться в ситуации и порой заключали сделки на невыгодных условиях, что вело к финансовым потерям. Некоторые и вовсе оказались нечисты на руку. Одним из них был Савелий Литвинов, родной брат замнаркома Максима Литвинова: этот предприимчивый деятель, служа в берлинском торгпредстве, выдавал иностранцам необеспеченные векселя на крупные суммы, затем скрылся и «всплыл» во Франции, оказавшись под судом по обвинению в мошенничестве. Советское правительство объявило Литвинова невозвращенцем, а процесс против него — антисоветской провокацией. Любопытно, что на судьбе его старшего брата это никак не сказалось.
В новом, официальном статусе, который был закреплен Рапалльским договором, полпредство торжественно открылось пышным приемом 26 июля 1922 года. Гостей принимал сам нарком Чичерин, что подчеркивало особую важность мероприятия. В полпредство явилось все руководство германского министерства иностранных дел, Брокдорф-Ранцау, профессор Хетч, а также дипломат граф Гарри Кесслер, знаток политики и искусства, хозяин модного салона, автор насыщенного уникальной информацией дневника и несомненный друг России и русских. «Залы, обставленные Николаем I, — записывал граф, слывший зорким наблюдателем и хорошим стилистом, — сияли для большевистского праздника ярким светом. По традиции Чичерин принимал своих гостей при входе в первый зал и обменивался с каждым несколькими словами. Со мной он поговорил о пацифизме… Флоринский[23] в роли молодого коммунистического атташе, в безупречном фраке и с советской звездой в петлице, в наилучшей дипломатической манере заботился о гостях. Большинство гостей было одето менее торжественно, от смокингов до уличных костюмов».
«Невзирая на блеск по-имперски украшенных зал, — подытожил свои впечатления Кесслер, — все в целом производило скорее впечатление политического клуба с легким налетом заговорщичества». От этой атмосферы, по мнению многих наблюдателей, советское полпредство так и не избавилось. И это не просто впечатление — в его стенах и особенно в стенах торгпредства трудились не только дипломаты, но и разведчики, всеми способами собиравшие информацию, контрразведчики, следившие за своими, эмиссары Коминтерна, готовившие мировую революцию и помогавшие местным коммунистам. Еще одна невозвращенка Тамара Солоневич, жена известного публициста Ивана Солоневича, бежавшего из СССР в 1934 году, утверждала, что в особом флигеле полпредства находились «касса Коминтерна и военного атташе, радиостанция, химическая и фотолаборатория, бюро по выдаче фальшивых паспортов, склад оружия и ядовитых веществ», гостиница для секретных агентов, «чья регистрация в городе была нежелательной», и даже… камера пыток. Нечто подобное германские службы безопасности, согласно их отчетам, обнаружили в здании советского посольства в Париже, которое они захватили в конце июня 1941 года, после нападения Третьего рейха на Советский Союз. Можно ли этому верить? Думаю, что с оговорками все-таки можно, ибо полпредства и торгпредства в те годы служили необходимым прикрытием не только для пропагандистской работы, но и для спецопераций НКВД. Впрочем, спецоперациями под дипломатической крышей не брезгует ни одна крупная разведка мира.
Но главным в работе дипломатов все-таки была легальная деятельность, а не «склады оружия» и не «камеры пыток». Учитывая положение Берлина как «ворот в Европу», полпредство становилось временным пристанищем для всех видных официальных лиц, выезжавших за границу. Привычными фигурами в его залах и кабинетах были Чичерин и Литвинов, Красин и Луначарский, Радек и Маяковский, чиновники и ученые, журналисты и режиссеры. Маргарете Бубер-Нейман, жена одного из лидеров компартии Германии, пострадавшая и от Гитлера, и от Сталина, иронически писала в послевоенных мемуарах о вояжерах из Советской России: «Первая остановка была в Берлине. Они объявились в советском полпредстве, получили там деньги и полезные советы. Им был задан вопрос: хотят ли они удовлетворить свою жажду знаний ознакомлением с успехами коммунистического и рабочего движения или же предпочтут понаблюдать, как разлагается западный капитализм». Нетрудно догадаться, что многие выбирали и то, и другое: первое по обязанности, второе из любопытства.
Не все красные дипломаты сразу поняли, какое значение имеют официальные приемы и другие мероприятия подобного рода. Зато Крестинский и его правая рука — советник Стефан Братман-Бродовский — в полной мере оценили их значение не только для установления контактов, но и для максимального улучшения имиджа своей страны, вызывавшей далеко не однозначную реакцию. Германские коммунисты, приходившие в полпредство в нарочито простых и затрапезных костюмах, могли сколько угодно кривиться, глядя на фраки и смокинги «товарищей» и на изысканные туалеты посольских дам, но во многом именно внешний декор помог пробить брешь в стене непризнания и ледяного презрения, которым окружали советских дипломатов европейские «коллеги», прежде всего английские и французские. Особенно сильное впечатление на буржуазную публику произвела жена Луначарского актриса Наталья Розенель: в красной Москве эта записная модница могла покрасоваться разве что на приемах в иностранных посольствах.
В полпредстве было необычно и интересно, здесь часто и
