Кто такие викинги - Александр Алексеевич Хлевов
Не менее интересно и то, что происходит дальше. Племянники так неудачно проигравшего свой трон Хуглейка, Инглинги по крови, как выясняется, сами являются точно такими же морскими конунгами, хотя Снорри и не употребляет по отношению к ним этого термина:
«Ёрунд и Эйpик были cынoвьями Ингви, сына Альрека. Bce это время они плавали на своих боевых кораблях и воевали. Одним летом они ходили в поход в Данию и встретили там Гудлауга, конунга халейгов (жителей Халогаланда в Норвегии — А. Х.), и сразились с ним. Битва кончилась тем, что все воины на корабле Гудлауга были перебиты, а сам он взят в плен. Они свезли его на берег у мыса Страумейрарнес и там повесили... Братьев Эйрика и Ёрунда это очень прославило. Они стали знаменитыми»
[Сага об Инглингах, XXIII].
Властью в Швеции Ёрунд и Эйрик не обладают, земельными владениями не располагают, совершают походы в благополучную Данию и там натыкаются на обычного норвежского конунга. Показательно, что Гудлауг пришел из самой северной провинции. Вообще непонятно, был ли он в набеге и конкурировал с братьями по поводу добычи, или прибыл по своим торговым делам на единственном корабле, как может следовать из текста саги. Закрадывается подозрение, что этот Гудлауг вообще мог быть одним из первых предводителей той общины, которая сложилась как раз в это время на знаменитом, раскопанном и реконструированном хуторе Борг на Лофотенах и, следовательно, мог просто приехать обменять свои северные «колониальные товары» на что-нибудь съедобное в относительно изобильную землю данов. Гудлауг вряд ли находится в конфликте с местными датчанами — к этому мы еще вернемся чуть ниже. Однако, при любом раскладе поход братьев ничем не отличается от походов Хаки и Хагбарда. Из текста следует, что вполне родовитым властителям выступать в роли морских разбойников отнюдь не зазорно, критерием почетности являются лишь успехи в бою, удачливость в грабеже и насилии.
Однако при первой же возможности братья пытаются присвоить шведский престол в Уппсале, который при других обстоятельствах вряд ли им бы достался:
«Вот услышали они, что Хаки, конунг в Швеции, отпустил от себя своих витязей. Они отправились в Швецию и собрали вокруг себя войско. А когда шведы узнали, что это пришли Инглинги, тьма народу примкнула к ним. Затем они вошли в Лёг и направились в Уппсалу навстречу Хаки-конунгу. Он сошелся с ними на Полях Фюри, и войско у него много меньше. Началась жестокая битва. Хаки конунг наступал так рьяно, что сражал всех, кто оказывался около него, и в конце концов сразил Эйрика-конунга и срубил стяг братьев. Тут Ёрунд-конунг бежал к кораблям, и с ним все его войско»
[Сага об Инглингах, XXIII].
Как ни велика была удача Хаки, но стратегически он проиграл: получив тяжелые ранения, бывший морской конунг окончил свои дни и сподобился специфического погребального обряда:
«Он велел нагрузить свою боевую ладью мертвецами и оружием и пустить ее в море. Он велел затем закрепить кормило, поднять парус и развести на ладье костер из смолистых дров. Ветер дул с берега. Хаки был при смерти или уже мертв, когда его положили на костер. Пылающая ладья поплыла в море, и долго жила слава о смерти Хаки»
[Сага об Инглингах, XXIII].
Этот эпизод, вдохновивший в 1950-х гг. сценаристов голливудского фильма «Викинги» на финальную — и исключительно зрелищную, заметим — сцену, вряд ли позволяет говорить о существовании особой обрядности, связанной с жизнью морских конунгов; скорее всего, это лишь частная инициатива конкретного вождя, закрепившаяся в памяти потомков. Однако само по себе подчеркивание особого статуса Хаки в саге, безусловно, присутствует.
А бежавший с поля битвы Ёрунд, возвратив себе впоследствии трон, продолжает старую практику. И заканчивает жизнь вполне закономерно:
«Ёрунд, шн Ингви-кoнyнгa, стал конунгом в Уппсале. Он правил страной, a летом часто бывал в походах. Одним летом он отправился со своим войском в Данию. Он воевал в Йотланде, а осенью вошел в Лимафьорд и воевал там. Он стоял со своим войском в проливе Оддасунд. Тут нагрянул с большим войском Гюлауг, конунг халейгов, сын Гудлауга, о котором рассказано было раньше. Он вступает в бой с Ёрундом, а когда местные жители видят это, они стекаются на больших и малых кораблях со всех сторон. Ёрунд был разбит наголову, и все воины были перебиты на его корабле. Он бросился вплавь, но был схвачен и выведен на берег. Тогда Гюлауг-конунг велел воздвигнуть виселицу. Он подводит Ёрунда к ней и велит его повесить. Так кончилась его жизнь»
[Сага об Инглингах, XXIV].
Как видим, морским конунгом может подвизаться и представитель «семени Одина», и человек знатный, но не имеющий никакой почвы под ногами (в прямом и переносном смысле). При этом «нормальный», осевший конунг отнюдь не гнушается морскими рейдами, вновь вспоминая молодость, а безземельный маргинал, в свою очередь, спит и видит приобретение прочной земельной собственности, с которой можно более надежно прокормить и себя, и своих воинов. С одной стороны, это говорит о подвижности и пластичности социального статуса морского конунга, с другой — о его явной временности, какими бы ореолами славы он ни снабжался. Невольно вспоминается бессмертная цитата из столь же бессмертного фильма: «Ты вор! Джентльмен удачи! Украл, выпил — в тюрьму. Украл, выпил — в тюрьму. Романтика!» За такой «романтикой» во все времена скрывалось неудержимое стремление к социальной и личной стабильности.
Показательно и поведение бондов тех земель, где происходят описанные разборки. Население Средней Швеции сначала, скрепя сердце, принимает узурпатора, но при появлении законного представителя рода Инглингов тотчас вспоминает о своей лояльности традиционному правящему дому. В Дании же местные бонды, судя по всему, действительно видят разницу между находящимися «в викинге» шведами и вполне безобидными контрагентами из Халогаланда, поскольку все дружно сбегаются на помощь Гюлаугу Гудлаугсону и рьяно участвуют в отражении набега теперь уже оседлого, но все еще «морского» по духу конунга Уппсалы Ёрунда.
Из этих эпизодов следует сделать однозначные выводы. Морские конунги, став привычными персонажами скандинавского общества как минимум на рубеже IV–V столетий, заняли в нем
