Кто такие викинги - Александр Алексеевич Хлевов
Во-первых, скандинавы, по понятным географическим причинам особое внимание уделяли морскому способу транспортировки воинов и морским сражениям. В силу этого специфической формой организации стало корабельное ополчение — лейданг. Опять же, как было отмечено, его ранняя история от нас ускользает, но северные германцы крайне пластично примерялись к меняющимся реалиям. Оказываясь на сухопутных театрах, они тотчас становились мастерами пеших и конных набегов, как это было в период Великого переселения на континенте, оказываясь на побережье — организовывали морские походы, как англы, саксы и юты. Весьма показательны в этом отношении готы, которые, став на сотню лет вполне сухопутным народом, пересекли Европу от Балтики до Черного моря, и тут, на берегах Понта, немедленно реанимировали свои прежние морские навыки и замашки.
Во-вторых, именно у скандинавов в эпоху викингов приобрел широчайший размах частный поход, акция, организуемая на свой страх и риск отдельным предприимчивым предводителем, который мог быть и конунгом, и просто обычным могучим бондом, то есть в сущности успешным и хозяйственным крестьянином, и сыном бонда, прославившимся как боец и организатор. «Изюминка» эпохи викингов, на наш субъективный взгляд, заключается именно в этом демократизме вовлечения в стихию походов широчайших масс населения.
«Племенной поход» был известен с глубокой древности. Совсем другое дело — стихия частного похода, инициатива харизматичного и удачливого предводителя, который сам ставит цели и определяет программу похода, учитывает вкусы и запросы своей более или менее постоянной в кадровом смысле команды, отбирает потенциальных соратников. Примечательно и принципиально важно в таком походе, что члены команды — а это может быть и экипаж одного корабля, и небольшая флотилия из десятков судов с тысячами воинов на борту — в массе своей являются добровольцами. Их участие в походе — не обязанность конунгу службой, не традиция родового общества, делающая присутствие в составе лейданга обязательным, а свободная инициатива свободных людей. Что, кстати, является еще одним свидетельством специфически североевропейского социального устройства.
3. Морские конунги
Вернемся, однако, к вопросу о профессионалах и любителях. Он весьма важен, коль скоро мы хотим адекватно понимать мотивацию, логику, цели и этику участников походов и ощущать разницу между ними. А она могла быть достаточно существенной. Мы располагаем большим количеством примеров и словесных иллюстраций в весьма богатой на этот счет скандинавской литературе, но и западноевропейские источники могут заметно дополнить картину и прояснить многие подробности.
Не секрет, что общество древних германцев, в силу особенностей менталитета, сформированного как реалиями жизни, так и религиозно-мифологической традицией, было весьма воинственным и склонным к подчеркиванию личного и родового героизма. Разумеется, это не достояние одних лишь германцев — ни кельты, ни славяне, ни римляне с греками, как и остальные народы архаической Европы, не могут быть обвинены в недостатке мужества или в неготовности повоевать с соседями. Однако, как указывал автор в своей книге, в Северной Европе кристаллизация особого отношения к войне, оружию и боевой деятельности прошла свой уникальный путь [Хлевов 2002, 31–49, 281–307]. Не пытаясь поставить германцев (и скандинавов в частности) как-то особняком, лишь заметим, что личная инициатива в сфере разного рода воинственных мероприятий находилась у них на особом счету. Организованный и возглавленный поход давал вождю, вне зависимости от своего результата, однозначные бонусы. Героическая гибель оставляла имя вождя в веках, а если рейд был победоносен и успешен — слава лидера возрастала и приносила ему и его окружению ощутимый общественный авторитет. Скандинавы были к этому параметру особенно чутки и восприимчивы, поэтому соблазн поднять свое социальное реноме был весьма велик и привлекал очень многих.
Узнаваемым символом эпохи являются так называемые «морские конунги» (saekonungr), неотъемлемая принадлежность социального ландшафта Севера. Сага об Инглингах подарила нам лаконичное и образное, ставшее расхожим и часто цитируемое определение таких персонажей:
«B то время (речь здесь идет о VII в. — А. Х.) и датские и норвежские конунги ходили походами в Швецию. Многие из них были морскими конунгами — у них были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага»
[Сага об Инглингах, XXX].
Их роль в жизни Западной Европы весьма эмоционально и вполне в духе середины XIX столетия описана в монографии Ш. Тернера следующими словами (автор явно вдохновлялся вышеприведенным отрывком, но пошел дальше):
«Север изобиловал властителями, которые, не обладая ни землями, ни постоянными подданными, тем не менее, до краев наполнили соседние области кровью и страданием. Морские конунги Севера слыли той породой существ, на которых вся Европа взирала с ужасом. Без ярда собственной земли, без каких-либо городов или зримых владений, не имея состояния, кроме своих кораблей, войска, кроме судовой команды, не надеясь ни на что, кроме своих мечей, морские конунги роились на просторах неистового океана и грабили в любом районе, к которому только могли приблизиться»
[Тигпег 1840].
Оставив в стороне напыщенную стилистику, согласимся с тем, что в течение достаточно долгого времени — во всяком случае, всего IX в. и немного позже — многие десятки вождей, последовательно и параллельно друг с другом досаждали как побережьям христианской Европы, так и самим Скандинавским странам. На Балтике, собственно, этот процесс начался гораздо раньше. Перед нами предстает лишь вершина айсберга: куда как большая часть походов осталась неизвестна, а их предводители — безымянны. И даже несмотря на это, мы знаем примерно четыре десятка имен вождей викингов, сохранившихся в западных хрониках и в скандинавских источниках. Это Рагнар Лодброк (Кожаные Штаны), Бьёрн Йернсида (Железнобокий), Готфрид, Торкель, Хастейн (Хастинг), Веланд, Сигтрюгг, Олав Белый, Ивар, Рёрик Ютландский и многие другие, чуть реже попадавшие на страницы хроник и в саги или же чуть менее «раскрученные» современным масскультом.
Часть из этих конунгов порой называют «легендарными», имея в виду, что либо личность вождя вымышлена, либо же приписываемые ему деяния совершались другими. Однако мы не склонны к такому гиперкритицизму и не рекомендуем впадать в него читателям. Времена на дворе стояли уже достаточно «светлые», сохранившиеся источники обильны. Но, главное, высокая степень прозрачности общества того времени, когда удачливый предводитель становился объектом пристального внимания как соратников, так и врагов, убеждает нас в том, что и сами личности, и их подвиги должны быть в целом признаны вполне историчными. Вообще персональная репутация, пресловутый «габитус», бытующий в среде северян
