Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

Джакомо д'Алессандрия и Гульельмо да Сарцано были лекторами во францисканском студиуме Сан-Лоренцо. Хотя эти люди получали финансовую поддержку от своих собственных монашеских орденов, они иногда получали жалование или другие дары от короля, были назначены его фамилиарами и получали особые поручения. Их важнейшим делом была публицистика, поскольку как в своих трактатах, и в проповедях они защищали правление короля, прославляли его династию, разъясняли его политику и призывали слушателей к преданности монарху. Таким образом, эти студиумы играли значительную роль в придворной культуре, выступая в качестве пристанища для некоторых из  любимых клиентов короля, а также являлись центрами обучения и проповедей, способствовавших формированию и распространению положительного образа Роберта.

Некоторое представление о численности этой свиты можно получить из актов, составленных в рамках подготовки к переезду короля в Авиньон (Прованс) в 1318 году. В список королевской свиты входили главный камергер королевства, двенадцать других камергеров, казначей и сенешаль двора, тридцать пять рыцарей, сто пять оруженосцев (в том числе двадцать один оруженосец «персоны короля»), десять коннетаблей, командовавших лучниками и пехотинцами, два капитана кавалерии, сорок девять служащих капеллы, десять медиков, три хирурга, два цирюльника, два хранителя королевской чаши, два юрисконсульта и брат Роберта, Иоанн Дураццо. В общей сложности в качестве членов свиты короля были поименно названы двести тридцать шесть человек — к которым следует добавить «большое количество», не упомянутых по имени, других слуг, включая кузнецов и прачек и, возможно, отдельную свиту для сопровождавшей Роберта, королевы Санчи[188]. И этот список далеко не полный, поскольку, другие акты указывают, что при дворе находились провансальские дворяне, такие как Эльзеар де Сабран, и приближенные, такие как Джованни Реджина[189]. В 1319 году ко двору был вызван королевский адмирал, а в 1322 году там присутствовали два южноитальянских графа и три чиновника государственной казны, сенешаль Прованса и архиепископ Капуи[190]. Такие внушительные свиты являются показателем возросшего великолепия и показной пышности княжеских дворов и были характерны для герцогов Бургундии XV века. Свита Роберта 1318 года сопоставима со свитой дворов Бургундии и Франции XV века накануне их расширения. Бургундский двор в 1426 году насчитывал двести тридцать четыре человека придворной прислуги из трехсот восьми человек непосредственно проживавших в резиденции герцога в 1450 году. В 1490 году число придворных французского короля достигло трёхсот восемнадцати человек[191]. Двор Роберта имел все признаки «величайшего великолепия церемоний» и «постоянных публичных показательных обрядов», характерных для XV века: инкрустированные драгоценными камнями мантии и короны короля, не менее ценные предметы культа, масштабное строительство и украшение королевского замка, а также сложные церемонии, такие как многонедельные празднества по случаю бракосочетания наследницы Роберта[192].

Хотя двор Роберта был многолюдным и роскошным, что часто ассоциируется с эпохой Возрождения, он не был «замкнутым» кругом. Правительственные чиновники регулярно занимали одновременно должности в других местах, например, преподавателей Неаполитанского университета; дворяне приезжали и уезжали для исполнения военных и административных обязанностей в провинциях. Религиозные студиумы столицы обеспечивали Роберта чиновниками, послами и многими из самых ревностных королевских публицистов. Некоторые клиенты получали королевское покровительство, не приезжая в столицу, а проживая в Провансе или других итальянских владениях или, как часто это делали художники, останавливались в Неаполе во время странствий в поисках заработка по Италии. Замкнутое придворное общество, управляемое сложными правилами или этикетом, не могло легко укорениться там, где персонал не был сосредоточен в одном месте, а обязанности распределялись между несколькими учреждениями. Двор Роберта не обладал и другой характерной чертой, часто ассоциируемой с закрытым двором, а именно, величественным дистанцированием короля от подданных. В отличие от герцога XVI века Гульельмо Гонзага, «затворившегося в старом дворе»,[193] Роберт общался со своими подданными напрямую, например, посредством многочисленных проповедей, которые он читал преподавателям университета, религиозным общинам, жителям раздираемых враждой городов и своим провинциальным судьям. Король был настолько доступен для своих подданных, что, согласно одному документу, некий Джованни ди Руджеро смог лично преподнести ему скромный дар в виде репы, за что Роберт отблагодарил его монетой. Придворные превозносили такую ​​доступность как добродетель, поскольку, король общался с подданными «дружески и по домашнему… почти фамилиарно»[194].

В целом, щедрое меценатство и широкая известность двора Роберта происходили из великолепия и показной пышности, но без создания замкнутого круга придворных или дистанцирования короля от подданных. Это может указывать на то, что начало XIV века было переходным моментом в эволюции двора, сочетавшим как некоторые черты Средневековья, так и черты, более характерные для раннего Нового времени. Это также может указывать и на то, что граница между Средневековьем и ранним Новым временем сама по себе была зачастую размытой, без чёткого водораздела «фундаментальных изменений в характере и значении королевского двора» в XV и начале XVI веков. Например, было замечено, что сложные правила придворного этикета, характерные для «закрытого» придворного общества, уже существовали при королевском дворе Майорки в 1330-х годах и практически не претерпели изменений при испанском дворе два столетия спустя, в то время как «открытый» и менее регламентированный стиль двора, часто ассоциируемый со Средневековьем, отмечался и в последующие века[195]. Двор и администрация пересекались при дворе Роберта, как и в большинстве средневековых дворов, но такое пересечение было характерно и для двора Франциска I XVI века, где Анн де Монморанси не только управляла двором (через заместителей, как при дворе Роберта), но и, будучи коннетаблем Франции, «фактически управляла правительством». Такое пересечение наблюдалось и позже, при королевском дворе Англии XVII века[196]. Однако дистанцирование государя от своих подданных не было чем-то новым для раннего Нового времени[197]. Конечно, королевские дворы со временем менялись, так, например, около 1500 года численность свиты заметно увеличилась, но не сразу и не во всех отношениях, а общий «фундаментальный» сдвиг начался приблизительно с конца 1450 года.

По-видимому, во время царствования Роберта структура двора, была хорошо приспособлена к некоторым основным целям правления. Меценатство Роберта связывало королевский двор с другими крупными институтами столицы и за её пределами  (например, со студиумом Салерно и аббатством Кава), используя их значительные интеллектуальные ресурсы и укрепляя их лояльность короне. Длительное пребывание Роберта в Провансе способствовало аналогичному укреплению связей в этом втором по значимости владении Анжуйской династии, а также с папским двором. Более того, карьеры его придворных укрепили связи неаполитанского двора с Парижским Университетом, где некоторые из них учились и преподавали, и с различными уголками Италии, откуда многие были родом, что способствовало интенсивному обмену идеями. Однако, несмотря на неустойчивость своих границ, двор Роберта был довольно стабильным в плане состава, по крайней мере, в отношении выдающихся представителей культуры. Несколько учёных и художников побывав в свите Роберта, в конце-концов её покинули, так Арнальд Рояр занял более высокую церковную должность в родной Франции, Пьетро Каваллини и Джотто уехали получив другие заказы. Но большинство людей, присоединившихся к двору Роберта, оставались при нём до самой смерти, делая его культурный круг значительно более постоянным,