Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

чувство контроля, что само по себе немалое достоинство. Ощущение собственной агентности – это важнейшая, но часто упускаемая из виду составляющая психологического здоровья[501]. Даже малейшее препятствие для проявления агентности – скажем, залипание кнопки компьютерной мыши – способно привести в ярость. Потеря телесной автономии – например, паралич в результате несчастного случая – сокрушительна. И комедия, и трагедия коренятся в несоответствии агентности, когда возможности не отвечают нашим амбициям. Игры позволяют игрокам испытать чувство компетентности и контроля и поэтому могут быть чрезвычайно целебными для психики. Ребенок, которого травят в школе, может гордиться тем, что он лучший арбалетчик в видеоигре. Однако это не меняет того факта, что ребенка травят. Примерно так же игры, служа убежищем для эскапистов, могут все чаще использоваться, чтобы маскировать ущемление прав в масштабах целого общества. В эпоху размывания свобод – расцвета систем слежки, ослабления социальной мобильности, милитаризации полиции – игры способны служить опиумом для ослабленной агентности. В утопическом будущем игры могут запросто стать нашим основным времяпрепровождением, но с тем же успехом они могут и скрашивать собой антиутопию. Виртуальные миры станут источником симулякров дефицитных в реальности благ вроде социального статуса, в то время как реальные свободы и материальное благополучие игрока будут сходить на нет. Чем в большей мере реальность захватывается играми – метавселенной, геймификацией трудовой деятельности, социальными сетями, тем более уязвимыми мы оказываемся для этих симулякров.

Возможно, самое многообещающее в играх то, что они являются технологией эмпатии. Игровой процесс укрепляет социальные связи. Многие млекопитающие, если им не давать в детстве играть, во взрослом возрасте страдают от эмоциональных проблем и хуже по сравнению с обычными сверстниками выстраивают отношения. Игры, неизменно присутствующие во всех человеческих обществах, могли возникнуть как структурная основа для построения людьми ментальных образов друг друга. Возможно, они сохранялись и развивались из поколения в поколение благодаря тому, что помогали членам сообщества учиться рассуждать друг о друге. Игроки, чтобы обеспечить для себя наилучший результат, должны понимать представления и предпочтения других участников игры. Выражаясь научно, они должны обладать способностью моделировать психические состояния других (включая их эмоции, желания, представления и знания). Игровая борьба, вероятно, развилась у животных, чтобы они могли отрабатывать головокружительные позы, выходящие за рамки их повседневного опыта, и тем самым лучше понимали свое тело. Подобным же образом участники игр мысленно примеряют на себя новые типы мышления и роли, приходя к более глубокому осознанию самих себя. Игры – это безопасные социальные эксперименты: инструменты для понимания соперников, примерки новых идентичностей и проверки наших отношений.

Игры могут помогать игрокам сопереживать другим. Видеоигра Salaam ставит пользователя на место беженца, спасающегося от конфликта, заставляя его прочувствовать трудности персонажа в рамках симуляции восприятия от первого лица. Игры способны обеспечивать более глубокое погружение, чем книги или фильмы: в отличие от читателя, игрок часто использует местоимение «я», описывая опыт игрового персонажа. Этому есть и научные подтверждения. Исследователи из Висконсинского университета разработали игру для воспитания эмпатии у учеников средней школы[502]. После двух недель ежедневных занятий мозг некоторых участников претерпел инструментально фиксируемые изменения, в том числе в областях, про которые известно, что они задействованы в проявлении эмпатии. Эти изменения отмечались не у всех игроков, но те, у кого они происходили, в конце эксперимента показали более высокие результаты в тестах на эмпатию и регуляцию эмоций.

Конечно, моделирование психических состояний ведет не только к эмпатии; оно также необходимо для манипулирования другими. В рассказе Эдгара По «Похищенное письмо» (The Purloined Letter) полиция просит гениального сыщика помочь найти письмо, с помощью которого шантажируют королеву. Они уже тщательно обыскали дом главного подозреваемого, но безрезультатно. Сыщик успешно находит письмо, которое все это время лежало на самом видном месте. Полиция упустила его, потому что ожидала, что письмо будет хитроумно спрятано. Предвидя это, подозреваемый оставил его у всех на виду. Чтобы объяснить ход своих мыслей, сыщик рассказывает историю о мальчугане с невероятной психологической проницательностью, который неплохо заработал на своих школьных товарищах, играя с ними в «чет и нечет». Для каждого из своих друзей ребенок выстраивал ментальную модель его игровой стратегии, которую затем применял, чтобы предсказывать его последующие ходы.

И все же среднестатистический человек скорее склонен к эмпатии, чем к макиавеллизму. Игры помогают участникам яснее видеть внутренний мир друг друга, что, судя по всему, является необходимой основой этики. Точно так же как занавес неведения Ролза побуждает людей представлять себя на месте всех остальных, эгоистичная максимизация теории игр приобретает иное звучание, когда мы расширяем границы своего «я». Примерно сто лет назад эльзасский врач и теолог Альберт Швейцер пребывал в отчаянии из-за положения дел в мире. Незадолго до того он открыл больницу в современном Габоне и теперь занимался там гуманитарной работой, о которой давно мечтал. Однако он испытывал неудовлетворенность, и его терзали сомнения. Он всегда критически относился к идее цивилизованности: он воочию видел ущерб, который его «цивилизованные» соотечественники наносили Африке. Но что она значила на самом деле, очищенная от расистских и колониальных коннотаций? Что такое истинная цивилизованность – ее апофеоз? Существует ли некое универсальное этическое основание, на котором зиждется справедливое общество? Он был одержим этим вопросом, исписывая блокноты бессвязными заметками, но за месяцы размышлений так и не продвинулся ни на шаг. Однажды вечером, под конец многодневного путешествия на пароходе к своей больнице, когда солнце садилось в стадо гиппопотамов, в его «мозгу неожиданно и самопроизвольно вдруг вспыхнули слова: "Благоговение перед жизнью"»[503]. Это был тот принцип, который, как он надеялся, сделает этику материальной силой. Эти три слова позже принесли ему Нобелевскую премию мира.

Благоговение перед жизнью – это осознание того, что, как наше собственное бытие значимо для нас, так и существование всякого живого организма значимо для него. Швейцер уловил фундаментальный эгоизм жизни и предложил не гнушаться его, а благоговеть перед ним. «Я есть жизнь, которая хочет жить, среди жизни, которая хочет жить», – формулирует он в своей автобиографии[504]. На Швейцера повлияла характерная для джайнизма философия ненасилия, которая привела его к грандиозному открытию, что «по своему охвату и требованиям этика не знает границ»[505][506]. Вероятно, мимо него также не прошел африканский философский принцип, который на языках банту имеет много разных названий, но наиболее известен как убунту: «Я существую, потому что мы существуем». Эта идея размывает границы между отдельными субъектами через осознание нашего общего эгоизма. Каждый из нас знает, что он жив, и некая сила в нас