Реальность на кону: Как игры объясняют человеческую природу - Келли Клэнси

Британский антрополог Робин Данбар в конечном итоге переименовал ее в гипотезу социального мозга[329]. Он обнаружил, что относительный объем мозга приматов приблизительно коррелирует со средним размером их группы. Предположительно, приматам требовался больший мозг для жизни в более крупных социальных группах, а более крупные группы давали преимущества для выживания. Создавая группы, приматы могут коллективно защищаться от хищников, распределять обязанности по уходу за потомством или добыче пищи, а также создавать новаторские культурные технологии вроде использования орудий. Взяв средний объем человеческого мозга, Данбар экстраполяцией оценил ожидаемый размер группы Homo sapiens и обнаружил, что он составляет около 150 человек. Именно отсюда возникло часто повторяемое утверждение, что человеческие группы не могут включать больше 150 членов, которое преподносится так, будто у человеческой способности к эмпатии есть некий объективный верхний предел. Однако это не экспериментальные данные, а гипотеза – причем весьма спорная, выведенная с огромными допущениями. «Число Данбара» иногда используется для объяснения того, почему люди от природы склонны делить окружающих на «своих» и «чужих», или как аргумент в пользу того, что расизм неизбежен, поскольку человеку могут быть небезразличны только 150 других людей. Такая экстраполяция не может служить доказательством ничего подобного.

Гипотеза социального мозга не является универсальной биологической истиной. Социальная сложность не единственный двигатель эволюции в направлении более крупного мозга. Оса, принадлежащая к общественному виду, не обязательно умнее осы, принадлежащей к одиночному[330]. Виды, образующие колонии, могут по факту терять в сложности мозга, поскольку отдельные особи приобретают узкую специализацию для выполнения определенных задач в улье. Осы узнают своих собратьев по гнезду, улавливая запах общих феромонов, а не запоминая сотни других ос в лицо.

Когда Данбар сравнил мозг других млекопитающих и птиц с их социальным поведением, он обнаружил вызывающее удивление отличие. Для всех, кроме приматов, объем мозга не коррелирует с размером группы. Вместо этого самым большим мозгом обладают животные, образующие моногамные пары[331]. Возможно, толчком к развитию более сложного интеллекта послужили не вычислительные потребности, связанные с жизнью в больших группах, а сложности формирования устойчивой пары. Только позже приматы применили социальные навыки, изначально освоенные для связи с сексуальным партнером, для построения отношений – например, дружеских – с другими особями. Более сложный интеллект мог затем сформироваться на основе такого сотрудничества. Ученые обнаружили, что команды непохожих друг на друга участников лучше справляются со сложными проблемами и находят более творческие решения, чем одиночки или однородные команды[332]. Исследователи ИИ начали применять эти открытия для обучения более функциональных и способных к сотрудничеству агентов.

Жизнь – и интеллект – возникли в ходе взаимодействия. В «Шахматной новелле» Цвейга доктор Б. выносит пытку одиночным заключением, воображая себе другого игрока. Дарвиновская эволюция также двигалась вперед благодаря появлению новых игроков. Каждый из них оттачивал свою приспособленность, сталкиваясь с другими. Любой организм обязан всем, чем он является, другим живым существам. Естественный отбор породил разнообразие типов строения тела, каждый из которых был приспособлен к определенному образу жизни и среде обитания. Он также изобрел механизмы, позволяющие этим типам строения тела самостоятельно меняться в зависимости от условий среды. С появлением в ходе эволюции нервной системы животные научились еще быстрее реагировать на новые источники стресса и прочие вызовы. Спустя миллиарды лет благодаря сложным социальным взаимодействиям возник человеческий интеллект. Инженеры, надеющиеся воссоздать интеллект in silico, приняли к сведению простой рецепт биологии: желание плюс взаимодействие. Игры должны были стать идеальной испытательной площадкой для их усилий. В то время как живые организмы наделены желанием выжить, искусственные агенты наделены исследователями желанием побеждать.

9

Конец эволюции

Что есть жизнь? Что позволяет живым существам, на первый взгляд столь водянистым, хрупким и эфемерным, продолжать существовать, тогда как высокие горы рассыпаются в прах и даже континенты с океанами исчезают в небытии и возрождаются вновь?[333]

РОБЕРТ РОЗЕН

До Дарвина считалось, что мир природы пребывает в столь совершенном равновесии, что малейшие его детали можно приводить в качестве доказательства существования Бога. Люди верили, что природа представляет собой тщательно продуманный замысел Творца – примерно так же, как они верили, что в том, как падают на стол кости, раскрывается божественная воля. Каждое существо было идеально приспособлено к своей нише, словно искусно изготовлено по определенному техническому заданию. В 1802 г. теолог и философ-утилитарист Уильям Пейли опубликовал свою последнюю книгу «Естественная теология» (Natural Theology), в которой он вновь изложил этот довод, подкрепляя его тщательно рассмотренными примерами из области биологии[334]. Плавники рыб и крылья птиц превосходно приспособлены к воде и воздуху, в которых они работают, отмечал он. Врожденная ностальгия лосося влечет его обратно к месту рождения для успешного нереста. Клюв клеста с его перекрещивающимися кончиками представляет собой хитроумный механизм для извлечения семян из сосновых шишек. Простое перечисление биологических особенностей читалось в то время как самоочевидное доказательство существования Творца: каждое невероятно совершенное соответствие возвещало о Его безграничной благости. Споткнувшись о камень в лесу, писал Пейли, ты вряд ли задумаешься, как тот там оказался. Но если вместо этого твоя нога заденет карманные часы, тебе придется признать, что они были туда положены, что кто-то их сделал. Часы не случайны, это не какой-нибудь булыжник. У них есть сконструированные специально для них и слаженно работающие механизмы; у них есть ясная цель. Они должны были быть кем-то созданы.

Чарльз Дарвин читал Пейли в университете и находил его аргументы убедительными, хотя и не слишком глубоко над ними задумывался. Он признавался, что был очарован логикой Пейли не меньше, чем четкой геометрией Евклида. Однако впоследствии его полевые исследования развеяли это очарование. Законы природы могут порождать видимость замысла под влиянием требований окружающей среды. В работе над теорией естественного отбора Дарвин вдохновлялся трудами Томаса Мальтуса. В своей книге 1798 г. «Опыт о законе народонаселения» (An Essay on the Principle of Population) Мальтус утверждал, что прогресс человечества в конечном счете представляет собой сизифов труд. Улучшение материальных условий в человеческом обществе неизбежно ведет к росту численности населения, тем самым ухудшая эти условия из-за голода и болезней. Дарвин видел в идеях Мальтуса параллель с природой, с «борьбой за существование», которая порождала новые виды[335]. Жизнь, рассуждал Дарвин, не создана Творцом, под десницей которого Его царство и пребывает в покое. Жизнь вовсе не стабильна – она находится в постоянном движении,